Flourish

Джотаро получает звонок на следующее утро. К полудню он застревает в унылом офисе с единственным окном.        — Доктор Куджо?        Он отрывается от своих мыслей, очередной раз раскрывая глаза, чтобы взглянуть фактам в лицо. Директор откинулась на спинку кресла, сложив руки на столе между ними, выражение на её лице мрачное и серьёзное. Насколько Джотаро знает, она всегда была той ещё занудой, но он не может припомнить, чтобы видел её такой искренне рассерженной.        — Да, — всё, что он говорит, прочистив горло. Его голос хриплый и усталый, почти такой же, как и его глаза, но он не идёт ни в какое сравнение с тем изнеможением, тянущим его плечи.        Директор делает глубокий вздох и, наконец, поднимает глаза, чтобы бросить взгляд через стол.        — Нужно принять решение, — Джотаро никогда не думал, что будет так рад услышать её голос, но тишина, раздающаяся от стен её кабинета, была слишком удушающей, чтобы выносить её дальше.        Он проглатывает комок в горле и опускает взгляд, полный уважения, хоть и не знает, что именно она имеет в виду. Выбор? Какой может быть выбор — он уже вырыл себе могилу.        — Конечно, мы ценим ваше присутствие здесь, в университете, — уточняет она с приглушённым спокойствием, которое Джотаро не ожидал от неё услышать. — Я готова работать с вами здесь.        Это отвлекает его внимание от обречённости и уныния, в которые он с охотой погружается.        — Что вы имеете в виду? — басисто спрашивает Джотаро с неподдельным любопытством, первый намёк на эмоции, проскальзывающий в самой стоической покорности, которую Директор Валентайн видела за свою карьеру.        — Вы прекратите это недоразумение, и я уверена, что мы сможем закрыть на это глаза, — отвечает она с интересной мелодичностью в голосе. Джотаро почти не верит тому, что слышит, наблюдая за движением её губ, изгибающихся в задумчивой улыбке. — Вы думаете, это первый случай, когда я имею дело с профессором, имеющим непрофессиональные отношения со студентом?        Джотаро не может разделить её внезапную беззаботность, тяжесть в его груди слишком значительная, чтобы выражать что-либо, кроме торжественной серьёзности. Она понимает намёк, откидывается на спинку кресла и прекращает притворяться.        — Никакого вреда, никакого фола. Он даже не учится ни в одной из ваших групп. Просто…        — Нет.        Она вздрагивает, очевидно, не привыкши к тому, чтобы её перебивали.        — Что?        — Нет. Я не стану этого делать.        Твёрдость его тона показывает, насколько он уверен в своих словах. Настойчивый взгляд, который он бросает из-под тёмных бровей, — это просто бонус.        — Если выбор заключается в том, чтобы сохранить работу и солгать или потерять её и сказать правду, я чётко заявляю о своём решении, — продолжает он без пауз.        Если оставаться на работе означает быть вдали от него навсегда, то это невозможно. Никакой сделки.        Она разжимает руки, чтобы положить их на колени, позволяя ему закончить. Он сказал всё, что хотел, но что-то в её глупом и растерянном выражении лица побуждает его продолжать.        — Если есть только два решения: замять это дело или уйти в отставку, я смиренно выбираю второе.        Её сжатые губы выражают ничем неприкрытое замешательство. — То есть, это ваше решение, Доктор Куджо.        — Так и есть.        Ему интересно, кто из них первым отведёт взгляд. В итоге это оказывается Директор, когда она вздыхает через нос, роясь в ящике стола, чтобы достать папку из плотной бумаги. Как только папка оказывается перед ним, Джотаро удивляется сам себе, почему он не может просто согласиться? Ему пришлось бы быть более скрытным с Нориаки, залечь на дно на некоторое время, но они смогли бы это провернуть. Однако что-то в этом кажется нечестным. Они долго разыгрывали свою шараду; перспектива честности освежает.        — Подпишите здесь.        Джотаро отвлекается на постукивание её ручки, шум приглушается огромным размером стопки бумаг под ней. Он чётко узнаёт плотный бланк заявления об отказе от должности, напечатанный жирным шрифтом. Это умный способ разорвать связь, не имея возможности получить выходное пособие, хотя это последнее, о чем он думает. Его не волнуют ни деньги, ни самый очевидный факт того, что он будет бороться за то, чтобы найти другую достойную работу преподавателя. Всё, о чём он может думать, — это оставаться верным своему слову, каким бы глупым это ни было.        Один росчерк — всё кончено. Он наблюдает за мазками чернил, когда Директор тянет стопку обратно к себе, это изображение почти сюрреалистично.        — Было очень приятно, Доктор Куджо, — бормочет она, не потрудившись протянуть руку или предложить что-либо, кроме своих равнодушных слов. Джотаро не нужно ничего из этого, отклоняясь от неё, прежде чем перенести свой вес на ноги, чтобы встать. Его ладони задерживаются на столе, когда он чувствует, как вибрирует телефон в его кармане, кажется, в сотый раз с тех пор, как он пришёл на встречу.        — Спасибо за предоставленную возможность, — просто заявляет он с вежливым кивком, поворачиваясь на каблуках в направлении выхода из кабинета, не отодвигая свой стул назад.        Закрыв за собой дверь, он прячет лицо в фуражке. Он не уверен, от кого ему больше стоит прятать слёзы; от несведущих прохожих или от самого себя.        В любом случае, он ненавидит то, как соль щиплет его щёки, холодный воздух хлещет его так же жестоко, как и чувство вины.        Вина есть, чувства сожаления нет.        Он оставляет телефон звонящим. Ему придется привыкнуть к этому.               — Чувак, эй, — пытается утешить Роберт, тряся Нориаки за плечо, — Дай ему минутку.        Нориаки смотрит на свой телефон, снова слыша раздражающий автоответчик Джотаро. Он больше не утруждает себя включением громкой связи, банальное сообщение звучит так же далеко, как и его мысли.        — Он, наверное, занят.        Он сглатывает, поджав губы, позволяя телефону выпасть из рук на кровать. Внезапное движение пугает Эмпресс, но она быстро успокаивается, лишь взмахами хвоста показывая своё раздражение.        Дальше настаёт тишина. Нориаки не может придумать, что ответить, а Роберт понятия не имеет, что сказать. Он начинает ненавидеть то, как слёзы блестят в глазах друга, разгневанных и окрашенных безнадёжностью. Он ненавидит старика за то, что он так поступил с ним, Цирцею за то, что она довела всё это до такого состояния. И с какой целью? Чего она достигла?        — Робби, — наконец говорит Нориаки, не отрывая внимания от своего телефона.        — Хм?        — На этот раз я действительно облажался, да?        Вот тогда он, наконец, переводит взгляд на Роберта, плечи ссутулились от поражения. Роберт неловко улыбается, чтобы избежать неприятных эмоций, но эта попытка не приносит плодов. Застывшие черты лица Нориаки не двигаются, когда Роберт обхватывает его плечи рукой, даже когда начинают подступать слёзы в ненавистном молчании между ними. Он воспринимает это как признание того, что он облажался, очень, очень сильно облажался.        — Всё наладится, чувак, — пытается Роберт, в основном безуспешно. Нориаки прячется в своих волосах, избегая правды, даже если чёрный экран телефона смотрит на него в ответ.        — Всё наладится.               Цирцея не их тех, кого можно запугать, и на самом деле попытки этого парня сделать это довольно смехотворны. Однако она сохраняет невозмутимое выражение лица, чтобы получить то, чего хочет.        — Когда они были сделаны? — прямо спрашивает она, пролистывая фотографии одну за другой. Они описывают довольно очевидную историю, хоть и безобидную, пока она не останавливается на последнем снимке; она не видела, чтобы Нориаки смотрел на кого-либо так, как он смотрит на Джотаро, сидя друг напротив друга в кафе.        — Начало семестра, — напевает красноречивый блондин, явно уверенный в себе. Ей кажется, что у него маловато поводов для этого, учитывая поддельную рубашку, в которой он щеголяет. Его туфли-броги едва ли в её вкусе.        — И после того, как ты сделал их, он выгнал тебя с курса? — уточняет девушка, отрывая взгляд от телефона и подпирая подбородок ладонью.        Он кивает, откидываясь на спинку стула. Офис клуба вряд ли являлся подходящим местом для этого разговора, но им пришлось. Она просто рада, что Польнарефф не слоняется здесь и не занимает впустую пространство, как обычно.        — Он думает, что я удалил их. Но ты знаешь, как… джентльмены в возрасте разбираются в технологиях, — самодовольно говорит блондин, скрещивая ноги в лодыжках.        Это прозвище кривит губы Цирцеи, вызывая у неё почти такое же отвращение, как и слизняк, сидящий напротив неё. Хотя в чём-то он прав. Она знает, что ей известна только половина истории, но она готова развлечь его, чтобы получить больше информации.        — Я могу переслать это в комитет по этике, но я уже рассказал им то, что знаю, примерно неделю назад, — пожимает плечами Цирцея, пододвигая телефон обратно к нему через стол. — Что сделано, то сделано.        Он улыбается ровно настолько, чтобы это было заметно. Что-то в осознании того, что небольшая шарада Доктора Куджо рушится, пока они говорят, приносит огромное удовлетворение — и ему даже не пришлось выполнять большую часть работы. Какое наслаждение, что маленькая подружка Нориаки делает её за него и вдобавок разрушает их отношения.        — В любом случае, спасибо, что дал мне знать, — улыбается Цирцея, надеясь побыстрее выпроводить его из офиса.        — В конце концов, он успокоится.        Дио делает медленный вдох, засовывая телефон обратно в карман. — Как думаешь, что будет с клубом?        Это странный вопрос. Почему его это волнует?        — Ну, я полагаю, я встану на пост президента, пока мы не найдём кого-то другого, — с осторожностью отвечает Цирцея, — Если я что-то и знаю о Нори, так это то, что когда он говорит, что больше не хочет меня видеть, это он и имеет в виду.        Дио приходится скрывать свой восторг.        — Вы принимаете новых членов? Я искал больше возможностей принять участие в студенческой деятельности, — ухмыляется он, каким-то образом находя способ смотреть на неё свысока, несмотря на их равный рост.        Ей не нравится эта идея, и она хотела бы, чтобы он спросил в любое другое время или хотя бы подождал, пока осядет пепел. Но она не в том положении, чтобы возражать.        — Конечно, почему бы и нет, — соглашается она. — Следующая встреча во вторник. Фелл Холл.        — Отлично, — соглашается он, вставая и протягивая руку.        Она смотрит на его ладонь, обрамлённую длинными изящными пальцами, как будто она покрыта слизью.        — Я приду.               Он вспоминает, что ему следует забрать свои вещи из клуба, пока ключ всё ещё подходит к замку.        Нориаки ждёт до выходных, когда, как он знает, Цирцея будет дома, а не в кампусе. И надеется, что Польнареффа тоже нигде не будет видно. Приходить и уходить по вторникам, не посещая собрания — это непривычное чувство, которое только усугубляется надвигающимся чувством страха из-за того, что от Джотаро не было вестей почти две недели. Как будто он исчез с планеты, его звонки поступают прямо на голосовую почту, а сообщения остаются непрочитанными.        Роберт сопровождает его, они приближаются к холлу, проходя по тому же пути, где он когда-то пересекся с Джотаро. Когда он пересекает точку, где их глаза встретились, он закутывается в свой шарф, щурясь от зверски холодного воздуха, отчасти стремясь защититься, отчасти от фрустрации.        Зимой на выходных кампус превращается в город-призрак, особенно здания. Их шаги эхом разносятся по холлу, как беспорядочная перкуссия, пока Роберт послушно следует за Нориаки, потирая руки, чтобы согреться.        Нориаки один раз роняет ключи, издав тихое «блять», когда они со звоном приземляются на пол. Он поднимает их и, наконец, справляется с открытием двери, сильно раздражённый; его нервы вышли из-под контроля ввиду ситуации. Роберт держится на почтительном расстоянии, просто достаточно близко, чтобы напомнить другу, что он здесь ради него.        Но он слишком увлечён собственными ногами, чтобы заметить, что Нориаки остановился как вкопанный, со вздохом врезаясь в него. Как раз в тот момент, когда Роберт собирается сделать ему выговор, он замечает, что так внезапно заняло его.        — Ах, Какёин, ты ли это?        Нориаки не отвечает, его ноздри раздуваются от отсутствия дыхания.        Роберт понятия не имеет, кто этот парень, но он знает фамилию Нориаки, и этот факт, похоже, выводит его из себя. Чёрт возьми, всё должно было пройти быстро и гладко.        Незнакомый обидчик откладывает стопку документов, которые он, по-видимому, сортировал; груды разноцветных бумаг, разбросанных по столу, за которым Нориаки обычно сидел с членами своего клуба.        Его друзьями.        — Странно видеть тебя на выходных. Как ты поживаешь? Я слышал, что твой рисунок был выбран для…        — Воу! Нори!        Схватка, грохот, шелест бумаг и звук шуршащих друг о друга курток.        — Остановись!        Нориаки ничего не слышит, даже Роберта, кричащего позади него, пытаясь оторвать его тело от претенциозного ублюдка, сжавшегося под ним. Он больше чувствует, как его кулак врезается в скулу Дио, чем слышит это, кровь из чужого носа смешивается с его собственной из-за сбитых костяшек пальцев. Его дикие глаза вызывают интерес Дио, несмотря на новообретённую боль в носовых пазухах. Видеть такие необузданные эмоции было завораживающе и освежающе, тем более с осознанием того, что он вызвал их у обычно холодного и довольного скучного Нориаки.        — Блять, Нори!        Он замахивается для нового удара, стиснув зубы, другой его кулак впивается в воротник рубашки Дио. Стул, на котором он сидел, с металлическим лязгом падает назад, расцепляя пару, когда Нориаки пытается швырнуть Дио на пол. Они запинаются, ровно настолько, чтобы Роберт успел оттащить Нориаки от молодого человека, который выглядит так, как будто его сбросили с пьедестала. Он тыльной стороной ладони стирает кровь, которая стекает по его верхней губе, глядя сквозь густые ресницы на вздымающуюся грудь Нориаки.        — Что, чёрт возьми, с тобой не так? — бранится Роберт, но Нориаки попросту игнорирует его.        — Ты кусок дерьма, — рычит он, запыхавшийся и самоуверенный, — Сукин сын.        Дио поднимается на ноги, поправляя рубашку небрежным движением руки. Роберт обхватывает Нориаки сзади, оказывая сопротивление, когда тот пытается вывернуться из его хватки. Дио не может не вздрогнуть.        — Что тебя так расстроило? Твой маленький роман свалился тебе на плечи? — ухмыляется Дио, не обращая внимания на металлический привкус крови, стекающей по задней стенке горла.        Нориаки не отвечает, выдыхая из носа огонь.        — Давай просто… Давай просто пойдём домой, — пытается смягчить ситуацию Роберт позади, но это мало что даёт.        — Что ты сделал? — наконец выплёвывает Нориаки, наблюдая за каждым движением блондина сузившимися зрачками.        — Разве ты не имеешь в виду, что ты сделал? — Дио улыбается, — Или, скорее, с кем?        Нориаки теряет самообладание. Ему слишком жарко в своей одежде, капельки пота приглаживают выбившиеся волосы на лбу, а щёки пылают. Дио тянется за салфеткой, чтобы высморкаться, по-видимому, пренебрегая последующей конфронтацией.        Нориаки не позволит этому случиться.        Он бьёт Роберта локтём прямо в живот, достаточно сильно, чтобы послать сообщение и добиться импульсивного освобождения, но недостаточно, чтобы нанести какой-то ущерб. Тот тяжело дышит сквозь зубы, отдёргивая свою грудь от спины Нориаки, предоставляя ему достаточно места, чтобы снова броситься на Дио.        На этот раз он просто встаёт перед наглым и осведомлённым лицом. Некомфортно близко и без чувства собственного достоинства, он разрывает пространство между ними, которое давало Дио какое-либо подобие безопасности. Он сверлит дыры в блестящих от слёз глазах, без стыда и без колебаний бросая ему вызов. Дио надеется, что он не слышит, как его сердце чуть не выпрыгивает из груди.        — Может, мне стоит спросить, с кем ты не трахаешься? — Нориаки морщится от своих слов, кажущихся липкими во рту. — Учитывая, что ты, кажется, чертовски огорчён этим.        — Нори, хватит, давай…        — Злишься, что он захотел меня вместо тебя? Что он нашёл тебя настолько отвратительно отчаянным, что выкинул со своего курса? — с усмешкой подстрекает Нориаки, тыча в чужую грудь пальцем.        Самоуверенное выражение лица Дио тает, обнажая суровость его бровей, которую он никогда никому не показывал. Он выравнивает дыхание, несмотря на давление пальца на его груди, жалея, что не может придумать, что сказать. Нориаки продолжает, прежде чем он успевает подобрать слова.        — Может, вместо того, чтобы вымещать на мне свои комплексы, тебе стоит подумать о том, что у меня есть такого, чего нет у тебя.        Дио вглядывается в лицо Нориаки, словно выполняя команду.        — Знаешь, чего? Хочешь знать, что возбуждает его, когда он тяжело дышит, трахая меня, или, когда я трахаю его? Что заставляет его выкрикивать моё имя? Что делает меня намного лучше тебя?        Роберт неловко отстраняется, просто радуясь, что Нориаки перестал избивать этого парня — пока.        Губы Нориаки расплываются в улыбке, видя поражение на лице Дио, его кадык подрагивает, когда он сглатывает кровь и проигрыш. Он не отводит взгляда, хотя очевидно, что парень в отчаянии пытается избежать его, засовывая руки в карманы, чтобы сдержать их при себе. Размышление длится недолго, его пальцы жаждут контакта.        — Без понятия.        Слова Нориаки явно сбивают с толку Дио, который ожидал словесной взбучки, но вместо этого был встречен беспечным напевом слов.        — Может, тебе стоит спросить его почему. Потому что, насколько я могу судить, он даже не рассматривал твоё предложение. Ни на секунду. Но он набросился на моё, — Нориаки усмехается, вздёргивает подбородок и отталкивает Дио от себя всё тем же пальцем. Он перекатывается в такт движению, сжав губы в негодовании, выдыхая через нос. Нориаки мгновенно испытывает отвращение к следующим за этим брызгам крови на своей щеки, вытирая их рукавом. Он доволен, что ему удалось на этот раз лишить дара речи этого самовлюблённого мудака. Он отдаляется от него несколькими шагами назад, бесцеремонно отворачиваясь, чтобы направиться к своей изначально цели. Дверь в офис скрипит, когда Нориаки распахивает её, входя, чтобы собрать свои вещи. Он рад, что оставляет позади тишину, бросая запасные принадлежности для рисования и книги в картонную коробку.        Роберт не осмеливается издать ни звука, а Дио слишком ошеломлён столкновением, чтобы сделать что-то помимо молчаливого сбора разбросанных по полу бумаг. Только после того, как Нориаки захлопывает дверь, он начинает задаваться вопросом, почему Дио вообще здесь, и что у него здесь за дела в субботу.        Ему становится всё равно. Он просто хочет убраться отсюда.        Он ударяется плечом о плечо Дио, когда шагает к выходу, не утруждая себя обращением ни к одному из мужчин с широко раскрытыми глазами, уставившихся на стены. Дио остаётся неподвижным в той позе, в которой его оставил Нориаки, достаточно упрямый, чтобы позволить крови течь по губам, пока он смотрит, как пара удаляется через дверной проём, даже не оглянувшись. Он потирает свою руку, с гримасой размазывая мазь с антибиотиком по костяшкам пальцев.        Стоило того.        Так стоило того.        Роберт даёт ему пространство. Он не ругает и не унижает его, Нориаки очень ценит этот жест, хотя немного сожалеет, что поставил друга в неловкое положение. Он погружён в свои мысли, едва замечая Эмпресс, свернувшуюся калачиком у него под боком. Если бы он мог вернуться и всё изменить, он бы это сделал. Он даже пожертвовал бы отношениями с Джотаро в первую очередь, если бы это значило, что тот будет защищён. Чёрт, он не получал от него вестей, казалось, целую вечность. Остались ли вообще ещё какие-то отношения?        Обида покинутости в конце концов уступила место оцепенению. Он не может винить его за то, что тот игнорирует его. Он, вероятно, злится, учитывая, что всё это произошло по его вине. Он тот, кто признался, кто рассказал Цирцее. Ничего больше не вернёшь назад. Нориаки почти смирился с одиночеством, принимая тишину и покой. Они не приходят сами, но у него нет другого выбора — он заполнял тишину своей жизни шумом всякий раз, когда она наступала; позволить этой тишине захватить его ощущалось странно и неестественно. Тем не менее, рана в сердце свежа, всё время жалит. Неизбежно.        Он выключает свет и оказывается окутанным тьмой. Лежание в постели, уставившись в невидимый потолок, напоминает ему о поздних ночах на берегу океана. Собственное дыхание напоминает ему о волнах, разбивающихся о пляж, хотя ему не хватает благоговения и комфорта, которые он нашёл во Флориде. Если подумать, он не чувствовал ничего подобного тому, что чувствовал там, свернувшись на простынях рядом с--        Нет.        Не думай об этом.        Не думай о нём.        Это пустая трата времени.        Он поворачивается на бок, зарываясь лицом в подушку и погружаясь в бездну отчаяния и глубоких раздумий. Крепко сжимает веки, заставляя сон одолеть его, надеясь, что зияющая дыра в груди заживёт во сне.        Бзззз.        Шум заставляет его открыть глаза, свет от телефона на тумбочке освещает лицо.        Бзззз.        Он тянется за ним через подушки, нащупывает его, щурясь от яркого света.        Бзззз.        Внутренности сжимаются. Он борется с дрожью губ, смаргивая внезапный натиск слёз, пока снова и снова читает идентификатор вызывающего абонента. Почему он не избавился от дурацких сердечек рядом с его именем?        Бзззз.        Снова и снова он думает: «ответь, ответь, ответь, ответь». Но его руки не слушаются, слишком много энергии уходит на дыхание, в груди ощущается тяжесть и боль. Он подавляет крик глубоко в горле, дыхание становится хриплым от стресса.        Бзззз.        Ответь, ответь, ответь. Ты тупой ублюдок, отвечай.        Бзззз.        Он позволяет слезам скатиться по переносице и впитаться в подушку под ним. Его трясёт, мышцы болезненно напряжены, текст, отображающий имя невозможно прочесть из-за дрожи и слёз.        Бзззз.        Чёрт побери.        Нориаки ждёт очередного гудка, но его не последовало. Он открывает глаза и с усилием втягивает воздух ртом, хотя это больше похоже на судорожный плач. Значок пропущенного вызова мигает в углу экрана, заставляя его надолго замереть.        Он раздумывает, стоит ли ему швырнуть телефон об стену. Неразумное, конечно, решение, но в тот момент оно казалось таким правильным.        Бзззз.        Блять.        На этот раз Нориаки берёт себя в руки. Он подкрепляет нервы свежей дозой самосохранения, глядя на ласковое прозвище своего бывшего возлюбленного, когда оно снова загорается на экране.        Он проводит пальцем вверх, держа телефон на достаточно расстоянии от своего лица. Таймер начинается с 00:00, секунды неуклонно идут, пока звонящий ждёт, когда он заговорит.        00:01        00:02        00:03        — Нори?        Звук его голоса искажает черты лица Нориаки, принуждая его зарыться лицом в подушку, чтобы заглушить писклявый всхлип, вырывающийся из груди. Он надеется, что этого не было слышно.        — Мне жаль.        Нориаки сворачивается в клубок вокруг телефона, крепко сжимая волосы в кулаках. Он не может говорить, горло сжимается, и даже если бы мог, он понятия не имел, что сказать. Ему хочется обругать его, выразить свой гнев так тщательно, как только может, но всё его негодование, рокочущее в голову, казалось, испарилось вместе со звуком его голоса. У него осталось только ледяное чувство растерянности, разочарования, печали и удивления. Он, честно говоря, не верил, что когда-нибудь снова услышит Джотаро, и звонок ему в час ночи казался необычным выбором с его стороны.        — Могу я заехать за тобой? — продолжает Джотаро без ответа. — Я знаю, что уже поздно. Прости, если разбудил тебя.        Нориаки бьётся головой об подушку. Пам, пам, пам.        00:47        00:48        — Пожалуйста, Нори.        Он всхлипывает, и на этот раз Джотаро отчётливо слышит. Однако он не может остановиться, сильно дёргая себя за волосы непостоянными рывками. Он пытается успокоиться, но всё, чего ему удаётся добиться, — это неистовой тяги к пиву.        — Я сейчас приеду. Спускайся или нет. Я пойму, — Джотаро запинается, неумело используя слова, явно нервничая. Нориаки успокаивается при мысли о том, что мужчина репетировал свой звонок, что так похоже на него, и это заставляет его предаться воспоминаниям.        — Люблю тебя.        Нориаки моргает.        Люблю тебя?        Он почти решается что-то сказать, но Джотаро вешает трубку. Какой засранец. Грёбаный придурок, кем он себя возомнил…        Нориаки знает, кем он возомнил себя, и это знание раздражает его так же сильно, как и утешает. Он на мгновение вспоминает крепкие объятия, которые он чувствовал в руках Джотаро, и то, как уверенно и хорошо он ощущал себя в них, сразу же проклиная себя за то, что поддался при первых признаках привязанности. Он должен быть зол, взбешён тем, что его игнорировали практически две недели.        После долгой паузы, он, шатаясь, встаёт с кровати, чуть не спотыкаясь о себя, когда натягивает грязные джинсы. И надеется, что сможет найти одинаковую пару носков.        У него не получается.        Вместо этого он натягивает несочетающиеся носки разного размера, которые валялись на диване в гостиной — единственную чистую пару, которую ему удалось найти. Ему действительно нужно заняться стиркой. Ну, ему нужно было кое-что постирать ещё около недели назад, но сейчас слишком поздно беспокоиться об этом. Он выглядывает наружу, и у него всё сжимается внутри при виде по-глупому шикарной машины Джотаро, ожидающей его перед многоквартирным домом. Должно быть, он позвонил, когда уже был в пути.        Нориаки возмущается тем, насколько самонадеянным тот может быть, в той же степени, в какой ценит это. Он тяжело сглатывает, направляясь обратно в свою спальню, подумывая о том, чтобы постучать в дверь Роберта и попросить о помощи, но приходит к выводу, что и так уже достаточно надоел ему. Нет, он должен разобраться со всем сам. Он сам втянул себя в этот бардак.        Он поправляет перед зеркалом свои нечесаные волосы, коря себя за то, что позволил так пренебречь личной гигиеной. Сердитые, покрасневшие глаза прячутся под припухшими бровями, пятна от прыщей и царапины выстраиваются в созвездия на его лице. Должен ли он почистить зубы? Возможно… прошло немало времени.        Его телефон снова вибрирует, но он позволяет ему звонить. Он должен сосредоточить всю свою энергию на выдавливании пасты на зубную щётку, на том, чтобы держать руку достаточно ровно для этого. Игнорировать непрекращающееся жужжание легко, отвлекаясь на монотонное движение и погружаясь в свои мысли.        Бзззз.        Что сделало его таким чертовски нетерпеливым? Он был призраком в течение двух недель, а сейчас вдруг стало необходимо немедленно вернуться в мир живых?        Бзззз.        Старик не может подождать.        Бзззз.        Нориаки закатывает глаза, со свисающей с губ щёткой направляясь обратно в спальню. Он подносит телефон к уху, чтобы ответить на звонок, без необходимости смотреть на номер абонента, чтобы узнать, кто на другом конце линии.        — Дай мне одну блядскую минуту! — кричит он неразборчиво из-за зубной щётки и пены.        — Извини, — отвечает глубокий голос через мгновение, видимо, ошеломлённый громкостью, — Мне нужно было знать, проснулся ли ты.        Нориаки сбрасывает звонок, засовывает телефон в карман и возвращается к раковине, чтобы набрать воды и сплюнуть. Он бы солгал, если бы сказал, что ни капельки не взволнован, мысль о том, чтобы снова увидеть Джотаро, пробуждает нервных бабочек в его животе. Идея поцеловать его звучит примерно так же привлекательно, как ударить по лицу.        Его тупому, красивому лицу.        Он прилепляет на дверь Роберта бумажку, уведомляющую о его намерениях. Тот наверняка уже обкурен до отключки, и ему бы не хотелось его будить. Кроме того, он, вероятно, просто бы упрекал его за то, что он практически побежал обратно в руки этого парня. Что самое худшее, Нориаки правда заслужил упрёков. Он много ругает себя, пока натягивает ботинки, не развязывая их, и роется в карманах куртки в поисках ключей.        «Ты тупой идиот», — думает он, держа руку на ручке входной двери. Он должен был просто позволить телефону звонить. Ему было бы лучше совсем забыть о нём, особенно учитывая то, как он обращался с ним после всего этого. Волновало ли это Джотаро вообще? Он определённо сделал так, что в это сложно поверить.        Тем не менее, Нориаки закрывает за собой дверь, трясущимися руками запирая её. Он морщится от холода, застыв на месте, когда смотрит вниз по лестнице, прислушиваясь к рокоту двигателя Джотаро в оглушающей тишине раннего зимнего утра.        Ему пришлось броситься вниз по лестнице, едва держась на ногах, чтобы двигаться. Он принял решение и должен следовать ему, независимо от того, был ли в этом смысл или нет, отдаваясь эмоциям, как идиот.        Снова.        Он задерживает дыхание, распахивая пассажирскую дверь, внезапно потеряв самообладание, заметив массивные руки, сжимающие побелевшими от напряжения костяшками руль.        Падение на сиденье становится необходимостью, ноги Нориаки начинают подкашиваться. Он сотни раз разыгрывал этот сценарий в голове, но всегда представлял, что в нём больше контроля над собой. Такое чувство, что он угодил в ловушку, достаточно вежливый, чтобы захлопнуть за собой дверцу машины.        Они ничего не говорят. Джотаро ждёт, пока Нориаки посмотрит на него. Становится очевидным, что у него не хватает смелости сделать это, поэтому Джотаро берёт бразды в свои руки. Ему самому требуется момент, чтобы подобрать нужные слова, у него перехватывает дыхание при взгляде на него.        Выглядит он дерьмово.        — Нориаки, — наконец произносит Джотаро, застыв на водительском месте и держа ногу на педали газа. — Мне очень жаль.        Мальчик в ответ смотрит прямо перед собой, нижняя губа надута, он борется с желанием заплакать.        Джотаро втягивает носом воздух, хлопает ладонью по ручке переключения передач и заводит машину. Он выезжает с переполненной парковки на длинный участок шоссе, протянувшийся через весь штат.        — Куда мы едем?        — На самом деле, я просто хочу поговорить, — честно говорит Джотаро. — Мы можем поехать туда, куда ты захочешь. Или мы могли бы остаться здесь.        Нориаки молчит, поэтому Джотаро просто едет дальше.        — Я связался с тобой, как только смог. Для твоей же безопасности, — спокойно объясняет он, но огонь его серьёзности поджигает слова. — На нас было много взглядов.        — А сейчас их нет? — шепчет Нориаки, устраиваясь на сиденье. Очевидное проявление его напускной апатии.        — Есть. Просто теперь мне плевать. Я всё уладил со своей стороны.        Нориаки, наконец, набирается храбрости посмотреть на него, и получается у него с неподдельным изумлением.        — Я разобрался с этим. Дело сделано, — продолжает Джотаро, не отрывая глаз от дороги. Нориаки замечает, что вместо его обычных золотых серёг-гвоздиков теперь интригующие зелёные.        — Что сделано?        — С тобой ничего не случится. Но я возвращаюсь во Флориду.        Взгляд Нориаки устремляется вниз, он борется со странным дискомфортом от потери кого-то, кого он вернул всего несколько минут назад. — Да, я так и думал.        — Проблема в основном в квартире. Я не…        — Джотаро. Честно говоря, мне всё равно.        Джотаро щёлкает челюстью и стискивает её, заставленный замолчать абсурдностью ситуации. Он ничего не говорит, пока Нориаки не начинает; в конце концов, он объявляет, что не хочет ехать дальше. Они находят дерьмовую круглосуточную забегаловку и заходят в неё, два придурка, страдающие от напряжения, которые ничего не могут с этим сделать.        Джотаро заказывает кофе.        — Стоит ли мне заплатить и за этот тоже? — шутит Нориаки, наблюдая, как чернильная жидкость идёт волнами по старому фарфору кружки.        На удивление, Джотаро одаривает его короткой усмешкой и непринуждённостью, которых не было раньше.        — Подумать только, всё так и началось, — говорит он, потирая глаза.        — Это началось для тебя тогда? Между тобой и мной, — доброжелательно спрашивает Нориаки, радуясь, что атмосфера немного улучшилась. Быть честным легче, когда ты не боишься резкой критики со стороны партнёра.        — Хм, — Джотаро размышляет, пока подносит кружку к губам, делая глоток слишком горячего, горького кофе. Идеально.        — Я не уверен. Я признаю, что когда ты так нагло попросил меня спонсировать вас, на самом деле… Я действительно обнаружил, что ты меня привлекаешь.        Пауза молчания, и Нориаки улыбается. Улыбка достигает его глаз. Джотаро рад её видеть.        — Хочешь кое-что узнать? Я не думал, что когда-нибудь решу рассказать тебе об этом, и, вероятно, сейчас неподходящее время, — продолжает он, неопределённость предложения подкупает Нориаки, заставляя согласиться.        — Конечно, — кивает он, наклоняясь к столу. Стулья, на которых они сидят, старые, но удобные, и место тихое.        — На следующий день после этого, после того, как я поговорил с твоим клубом, и вы расспрашивали меня, и всё такое… Я дрочил так чертовски сильно. Никогда в жизни так сильно не кончал.        Он продолжает, несмотря на внезапный взрыв смеха со стороны юноши, который тот пытается заглушить руками.        — Серьёзно, я был так очарован тобой. А потом ты прислал мне письмо с каким-то бредом, и я нашёл тебя в клубе, это было сразу после того, — улыбка Джотаро становится шире, когда он говорит, воодушевлённый смехом Нориаки.        — Всё это было так хреново, серьёзно, Джотаро, — удаётся прохрипеть ему между приступами хохота. — Я… я проснулся в твоей квартире и запаниковал. Но потом я увидел тебя и признаю, да, в тот момент я был очень испуган. Но потом я расслабился.        — Я знаю, — вспоминает Джотаро, размышляя о глупости произошедшего.        — Расскажешь мне, что я говорил? Когда был пьян? — предлагает Нориаки, слегка наклонив подбородок. Приглушённое освещение закусочной великолепно подчёркивает его гармоничные черты лица.        Джотаро делает ещё один глоток кофе, прокручивая в голове прошлые события. — Дело не в том, что ты говорил. А в том, что ты сделал, — выражение его лица смягчается от воспоминаний. — Ты нёс всякую чушь, но под конец расплакался. Я дал тебе воды, а ты просто плакал и не хотел, чтобы я уходил. Но в конце концов я уложил тебя в постель.        Лицо Нориаки заливает краской. — Я ненавижу, что когда пьян, начинаю плакать. Чёрт, я всё ещё нравился тебе после этого?        — Боже, конечно, — на лице мужчины расцветает искренняя улыбка. Это не то, что Нориаки ожидал увидеть сегодня вечером; она приятно напоминает ему о ласковой натуре под этим грубым, сердитым на вид мудаком. — Именно с тех пор, на самом деле.        — Всё это произошло так быстро.        Джотаро знает, что Нориаки испытывал чувства к нему с распродажи выпечки. Их рандеву казалось особенно поспешным ввиду развития от простой влюблённости в профессора, до сексуальных партнёров, до отношений и того, кем они стали друг другу сейчас через два месяца.        Взгляд Джотаро останавливается на официантке, подошедшей с их заказом. Нориаки удивлённо поднимает бровь, увидев идеальный ночной перекус для мужчины; кусочек шоколадного торта с взбитыми сливками и вишней. Конечно, человек, который скупил целый грузовик сладостей, должен быть серьёзным сладкоежкой. Но ему ли говорить, когда официантка ставит большой молочный коктейль на стол перед ним.        Одна и та же идея сразу же приходит им в голову.        — Хочешь поделить…        — Он выглядит очень…        Удивлённое молчание.        Джотаро вилкой разрезает торт пополам, а Нориаки втыкает в молочный коктейль ещё одну соломинку, и на мгновение всё становится прекрасно. Они оба явно боятся слона в комнате, и, возможно, всё дело в склонности Нориаки неправильно обращаться с эмоциями, но ему хорошо находиться здесь с Джотаро. Это кажется правильным, как будто все карты на столе. Честная игра.        — Можно вишню? Моя любимая, — спрашивает Нориаки, разглядывая её издалека. Только сейчас.        — Угощайся, — Джотаро отодвигается назад, подчёркивая приглашение. Нориаки снимает вишенку с торта и с удовольствием разжёвывает, глядя в стол, чтобы избежать зрительного контакта.        Они молчат, и атмосфера от этого меняется. Это не их вина; испорченное настроение — просто результат того, что они отошли от окрашенных ностальгией воспоминаний, за которые ухватились, убеждая себя, что в какой-то степени это приемлемо. Настоящее даёт им пощёчину, но Нориаки отчаянно пытается освободиться от неловкой паузы.        — Я врезал Дио по лицу.        Джотаро сводит брови вместе. Выражение лица смягчается, когда он высказывает своё честное мнение. — Хорошо.        — Я думаю, он занял моё место в клубе. На самом деле, не знаю. Но он был в офисе и один взгляд на него вывел меня из себя.        — Ты больше не в клубе? — спрашивает Джотаро, закидывая в рот кусочек торта.        — Не-а. Цирцея теперь главная. Я больше не могу иметь дело с их дерьмом, а они не могут иметь дело с моим, — Нориаки усмехается, хотя говорит чистую правду. — Я не хочу видеть их, если в этом нет необходимости.        — Меня очень, очень расстраивает, что я способствовал тому, что ты потерял друзей, — прямо признаёт Джотаро. — Мне жаль. Так не должно было случиться.        — А что должно было произойти? — Нориаки быстро возражает. — Что именно мы делаем?        Джотаро не до конца уверен, о чём тот спрашивает. Он пессимистичен и предполагает худшее.        — У тебя есть полное право не хотеть иметь со мной ничего общего. И было с самого начала, — говоря это, он опускает вилку на тарелку. — Наверное, я подумал, что ты захочешь что-то обсудить.        — Я хочу, и я понимаю это. Я думаю, что хочу быть с тобой, логично это или нет.        Звук этих слов, исходящих из уст Нориаки таким опечаленным голосом причиняет ему глубокую боль. Джотаро действительно сделал ему больно, разве не так? Чёрт, он ни за что не вернёт доверие, утраченное из-за того, что он игнорировал его, казалось, целую вечность. Но, по его мнению, это было лучшее, что можно было сделать; Нориаки просто надеется, что Джотаро помнит о своих собственных интересах.        — Большинство наших наиболее… досадных обстоятельств разрешены, — успокаивает Джотаро. — Я готов на это, если готов ты. Для тебя всегда есть место в моём доме, мне просто нужно знать, приедешь ли ты.        Нориаки подпирает подбородок рукой, опёршись локтём на стол, зацикленный на нешуточном изложении такого краткого, но сердечного предложения.        — Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? Во Флориду? — уточняет он, уже не совсем возражая против этой идеи. Несколько вопиющих красных флагов очевидны с самого начала, поэтому ему надо убедиться, что Джотаро серьёзен.        — Да. Ну, только на лето, — мужчина рассуждает так, как будто это самая простая вещь в мире. У него правда не всё в порядке, думается Нориаки. — Тебе стоит окончить университет. Перевод нанесёт ущерб твоему образованию. Было бы непростительно позволить такому таланту пропасть даром.        Нориаки, честно говоря, сражён наповал, не понимая, как именно от горького хмурого взгляда в машине они перешли к переговорам совместной жизни всего за два часа. Ну, не то чтобы они вообще знали, что такое сбавлять обороты и быть умными. Он даже дополнил предложение милым комплиментом, который почти заставляет Нориаки закатить глаза от его слащавости.        — Я даже не знал, увижу ли я тебя когда-нибудь снова, а ты хочешь, чтобы я приехал к тебе летом? — Нориаки ухмыляется, соломинка от молочного коктейля свисает с его губ. Джотаро замолкает в ответ, перекатывая нижнюю губу между зубами.        С кухни доносится звон тарелок, заполняя внезапно наступившую тишину.        — Я понимаю. Но, всё равно. Просто знай, что для тебя есть место. И я пойму, если ты не захочешь иметь со мной ничего общего.        — Ты продолжаешь твердить это. А как насчёт того, чтобы сказать мне, хочешь ли ты иметь что-то общее со мной? — пылко возражает Нориаки.        — Я думал, это никогда не было под вопросом.        — Джотаро, ты не сказал мне ни слова на протяжении двух недель.        — Я же сказал тебе. Мне пришлось, — Джотаро звучит побеждённым, и он устал повторяться. — Мы либо пройдём через это, либо нет. Тебе решать.        Клиническая холодность тона мужчины напрягает Нориаки. Он знает, что это облицовка его беспокойных эмоций, но она по-прежнему колется. Он наклоняется к столу и смотрит ему в глаза, Джотаро ненавидит то, что юноша может в нём вызвать.        — Можешь ты просто… быть честен со мной? Чёрт… — Нориаки вздыхает, воздух кажется раскалённым.        Джотаро закрывает глаза и ругает сам себя. В его просьбе нет ничего неразумного, но это так чертовски сложно. Он не может сказать Нориаки, что его отсутствие не было результатом какой-то лицемерной меры предосторожности; он просто сам не знал, что делать. Он буквально предпочёл этого молодого человека своей карьере, и осознание этого ужаснуло его. И всё же, сколько бы раз он ни пытался убедить себя, что ошибается, он всегда приходил к одному и тому же выводу.        — Это стоит того. Что бы мы ни должны были сделать, для меня это стоит того. — Джотаро повторяет одну и ту же мантру, которую не может выкинуть из головы. Он должен решить, собирается ли он сказать Нориаки, что он предстал перед выбором сохранить свою работу в обмен на их отношения, но это не обязательно должно произойти в скором времени. Сейчас ему просто нужно, чтобы Нориаки перестал так пялиться на него.        — Я действительно хочу быть с тобой. Это так глупо, — он улыбается, как бы желая как можно яснее выразить своё неверие. — Ты не должен хотеть быть со мной. Я намного старше тебя. У меня дочь твоего возраста. И всё же, ты здесь. И из-за этого у меня нет другого выбора. Потому что я люблю тебя.        Нориаки улыбается вместе с ним и раздумывает над абсурдностью всего этого. Действительно, любой из его ангелов-хранителей дал бы ему подзатыльник, если бы знал, каким идиотом он был. Но опять же, могли ли они действительно винить его? Немногие мужчины живут достаточно долго, чтобы услышать такое искреннее признание в любви.        — Я хочу, чтобы это было у тебя, хорошо? — тепло говорит Джотаро. Он считает, что сейчас самое подходящее время, как и любое другое. Он роется в кармане пальто, жаждя вернуться в раковинку стоицизма. Нориаки подумывает сказать «я люблю тебя» в ответ, но вместо этого позволят Джотаро представить свои предложения.        Обычный белый конверт. Нориаки берёт его у Джотаро и безучастно осматривает, ничего необычного, пока он не заглядывает внутрь.        Он закрывает его, широко раскрыв глаза.        — Что за хуйня—        — Просто возьми их. Потрать, или оставь. Но этого хватит на билет на самолёт туда и обратно, — поясняет Джотаро, откусывая ещё один кусочек торта. — Тебе не обязательно принимать решение в ближайшее время.        Нориаки раскладывает пачку долларов в ладони и выглядит так, как будто вот-вот заплачет, но Джотаро знает, что этого не случится.        Теперь внимание мужчины полностью устремляется к торту. Он сказал всё, что ему нужно было сказать, и теперь исход в руках Нориаки. Он тоже ничего не может с этим поделать, вынужденный принимать решение сам.        Закусочная затихает, когда шумная полуночная толпа уступает место пустым столикам и случайным прохожим или пьяной паре. Официантки курят в углу, выдувая дым в окно, и Нориаки хочет убраться оттуда как можно скорее. Уже поздно; почему это должно было произойти сейчас?        — Ты собираешься отвезти меня домой?        Этот вопрос заставляет Джотаро рассмеяться. Возможно, он сам немного навеселе из-за недосыпа. Какого чёрта он вообще творит?        — Вместо того, чтобы заставить тебя вызвать Убер? — мужчина доедает последний кусочек торта. Он определённо съел больше отведённой ему половины. Хорошо, что Нориаки в великодушном настроении, или, может, ему вообще всё равно.        — Заткнись. Я имел в виду, ты хочешь убраться отсюда? Я сейчас отрублюсь.        Джотаро наблюдает, как он засовывает конверт в карман куртки и застёгивает молнию, явно испытывая дискомфорт от такой большой суммы наличными. Его интонация не соответствует намёку, совершенно серьёзная, после того, как осознание приходит с неловко оседающими вокруг них словами.        — Конечно, пойдём, — улыбается Джотаро, не замечая нового слона в комнате. Бросив на стол несколько купюр, они возвращаются в смущающее заточение машины Джотаро, готовясь к возможной более скудной беседе и случайным косым взглядам.        Вместо неё Джотаро набирает обороты, гоня обратно к квартире Нориаки, несмотря на то, что не знает, хочет ли тот вообще туда возвращаться. Сейчас нет смысла спрашивать, и он решает просто подождать, пока парень не рявкнет ему какое-нибудь указание. Уже хорошо известно, что Джотаро без колебаний время от времени даёт своему партнёру некоторый контроль. — Я улетаю через два дня, — прямо говорит мужчина, шум машины лишь чуть глубже, чем его тон. — Тебе не нужно ничего решать. Просто знай, что моя дверь всегда открыта.        Нориаки благодарит Бога за это, ведь он не имеет ни малейшего представления, что делать дальше.        — Я действительно забочусь о тебе, — продолжает Джотаро, когда в ответ получает только мрачный взгляд. — Независимо от того, где мы окажемся, ты должен знать, что это, вероятно, никогда не изменится. Мне жаль, что ты впутался во всё это.        Нориаки ненавидит, когда Джотаро говорит такие намеренно сладкие вещи, это заставляет его чувствовать, что он знает его не так хорошо, как думает. Они, конечно, видели достаточно самых интимных эмоциональных состояний друг друга, чтобы в любом случае прийти к логическому выводу, но иногда Джотаро необычайно нежен.        Они едут в тишине, и создаётся впечатление, что они просто отдыхают. Нориаки наклоняется к окну, ища подходящее положение, чтобы вздремнуть, но не находит ничего, кроме неприятных толчков, которые заставляют нахмуриться. Джотаро ускоряется, всего на десятку больше, чтобы доставить мальчика туда, где он правда хочет оказаться, скорее раньше, чем поздно.        Нориаки возвращается в настоящее, когда мужчина на холостом ходу паркует машину у его дома. Он не заметил, как они подъехали, слишком погружённый в свои мысли, чтобы уделять достаточно внимания. Джотаро терпеливо ждёт, отпирая дверь с тихим щелчком.        Юноша поворачивается к нему, держа руку на ручке двери, чувствуя себя прикованным к месту, несмотря на непреодолимое желание выскочить отсюда и оказаться где угодно, только не здесь. Он приоткрывает губы, чтобы что-то сказать, но не может, потерявшись в усталости, туманящей обычно пугающе проницательную остроту взгляда.        Его импульсивность показывает себя во внезапном рывке вперёд, соприкасая их губы слишком грубо, чтобы это считалось полностью романтичным. Джотаро держит глаза открытыми, чтобы изучить выражение лица Нориаки, поддаваясь плохим решениям, которые так чудесно соблазняют его. Он целует его в ответ и радуется, когда тот не отстраняется, наклоняясь над рулём из необходимости быть максимально близко друг к другу.        Нориаки не заливается слезами, разрывая поцелуй, и гордится собой, подражая Джотаро в его понимающем, печальном спокойствии.        — Я люблю тебя, — без капли стыда говорит юноша, открывая дверь и впуская в салон холодный ночной воздух.        — Я очень сильно тебя люблю, — отвечает мужчина и протягивает руки к Нориаки, сводя брови вместе. Нориаки сжимает его ладони в своих, а Джотаро подносит его аккуратные пальцы к губам, оставляя на них невесомую цепочку поцелуев. — Просто поспи немного. Прости, что не дождался утра, чтобы сделать это.        Я не мог дождаться.        — Я рад, что это произошло, — Нориаки улыбается через острую боль утомления и печали. — Удачи с возвращением во Флориду.        — Ты знаешь, где меня найти, если я понадоблюсь.        Джотаро наблюдает, как Нориаки вылезает из машины. Они не хотят смотреть друг на друга, предпочитая сохранить счастливые видения из прошлого, чтобы запомнить друг друга, если видятся этой ночью в последний раз.        — Отдохни.        — Ты тоже.        — Ночи.        — Спокойной ночи.        Вот и всё.        Джотаро ждёт, пока тот поднимется по лестнице и заходит в дом, прежде чем уехать, сворачивая за угол не оглядываясь. Нориаки неуклюже закрывает за собой дверь квартиры, прислоняясь к ней спиной и роняя ключи на пол.        — Ах! — вскрикивает он, ловя взглядом присутствие, едва различимое для него. Роберт отшатывается и тоже вскрикивает, чуть не уронив галлон молока, из которого пил.        — Срань господня, ты до усрачки меня напугал, — рявкает Роберт. — Я думал, ты в своей комнате.        — Не видел записку? — горло Нориаки саднит от внезапного крика.        — Записку?        Нориаки слишком устал, чтобы заниматься расследованием, и просто опускается на пол. Эмпресс, должно быть, добралась до неё. Роберт возвращает молоко на место и непринуждённо подходит к другу.        — Отвратительно, чувак, — ругается Нориаки, махнув рукой в сторону галлона.        — Прости, — пожимает плечами Роберт, садясь рядом с ним.        — Куда ты ходил? — продолжает он, наблюдая, как Нориаки стягивает обувь.        Он делает паузу, задерживая пальцы на грязно-белых шнурках, которые едва удерживают ярко-оранжевые кроссовки на ногах. Его нервы приходят в норму, и вслед за адреналином и удивлением появляется ужасная грусть, от которой он только начал избавляться.        Роберт обнимает его за плечи и даёт смириться с тем, что так выбило его из колеи. Нориаки расскажет ему, в конце концов, но не сегодня; сейчас ему нужно подумать, и нужно побыть одному.        Он не может сделать ни того, ни другого, и поэтому расслабляется в объятиях своего друга, с пустой головой наслаждаясь его обществом.               Джотаро на себе ощущает свой метод, день за днём ожидая сообщение, которое, возможно, никогда не придёт. Вместо того, чтобы зацикливаться, он сосредотачивается на вещах, которые может исправить.        Крепкий напиток кажется единственной конструктивной вещью, на которую он может положиться. На него и невероятную картинку, которую Нориаки подарил ему, кажется, целую вечность назад; он с гордостью повесил её над бесполезным камином — кто строит дом с камином во Флориде?        Он пьёт не из-за необходимости; он не боится трезвости, как раньше. Он просто коротает время между подачей заявлений на раболепную работу и размышлениями над возможностью постоянной отставки из-за разочарования, потворствуя своей оральной фиксации.        Время течёт почти так же, как и всегда, только более безжизненно и пусто. Родители иногда звонят ему, он делится с ними скудной информацией, радуясь возможности поговорить с кем-то, кроме себя самого. Конец семестра стремительно приближается, и это пугает его. Он переживал эти дни, говоря себе, что Нориаки занят, что у него ещё есть время для принятия решения. И всё же, когда декабрь вступает в свои финальные числа, возникает вопрос, что он будет делать, если Нориаки никогда больше не свяжется с ним. Если ему придётся снова учиться быть одному.        Ему уже пришлось однажды. Он мог бы сделать это снова.        Но он этого не хочет.        Солнце катится за горизонт, и он наблюдает, как оно уходит с очередным проведённым в одиночестве днём. Он пытается позвонить Джолин, но она не отвечает взаимностью и игнорирует его. Он не ждёт, пока зазвонит телефон, потому что не хочет возлагать большие надежды ни на кого из них, но, тем не менее, держит его при себе. И каждым утром первым делом проверяет его.        Его терпение окупается щедрым вознаграждением. Однажды всё меняется, и в первый раз спустя долгий перелёт во Флориду с унылого среднего запада он чувствует себя самим собой.        Он оказывается под водой и наслаждается полной тишиной, нарушаемой лишь эхом бьющихся о берег волн. Шум приглушённый и кажется инопланетным из-под поверхности воды, но в то же время невероятно успокаивающий. Он размахивает руками ровно настолько, чтобы удерживаться в вертикальном положении, позволяя подводному давлению поднимать потоки пузырьков.        Он расслабляется у морского дна, в безопасности от важных вещей, плавая в иррелевантности. В море все вопросы, кроме жизни и смерти, отходят на второй план, всегда, и здесь он не имеет значения. Его существование по праву не признаётся, и он остаётся там до тех пор, пока не чувствует себя достойным глотка воздуха, который врывается в его лёгкие, как только он выныривает обратно на поверхность. Внушительное солнце ослепляет, прищурившись, он всматривается в горизонт. Его ноги находят дно, возвращая его назад, находя удобное место, где он может сидеть и покачиваться вместе с волнами.        Одиночество — забавная штука.        Он считает себя настолько хладнокровным, насколько это возможно, и терпеливо ждёт, хотя каждая секунда убивает его. Он отвлекает свой блуждающий разум от объекта своих привязанностей и устремляет его к горизонту, чтобы хоть немного сохранить лицо. Если оглянуться на дом, ему начинают мерещиться разные вещи.        — Джотаро!        Мужчина чуть не выпрыгивает из своей кожи, бросая взгляд назад, пока не видит его во всей красе: сияющие красные волосы, развевающиеся на ветру, он переваливается через перила крыльца, чтобы помахать ему. Джотаро робко улыбается и, спотыкаясь, выходит из воды, покрываясь при этом мелким слоем песка, чтобы приблизиться к мальчику, который, он уверен, всё ещё может быть миражом.        — Господи Иисусе, ты напугал меня. Сколько ты там был, две минуты?        Нориаки обнимает его, несмотря на то, что солёная вода с его влажной кожи впитывается в его сшитую на заказ униформу. Джотаро зарывается носом в его волосы, вдыхая стойкий аромат кофе и выпечки, крепко прижимая его к себе, словно напоминая себе, что это реально.        — Как прошёл твой первый день? — с трудом выдавливает из себя Джотаро. Нориаки отворачивает щёку от его груди, изо всех сил пытаясь найти для этого возможность в его объятиях.        — Хорошо, — шипит он, и Джотаро понимает намёк. Он отпускает мальчика и целует в лоб, прежде чем положить руки на его бёдра, поглаживая фартук цвета эспрессо, обёрнутый вокруг его талии. — Достаточно просто.        — Надеюсь, так и есть, — бормочет мужчина, находя руками аккуратный бант, удерживающий фартук на месте. — В любом случае, тебе едва ли нужна летняя подработка.        Нориаки позволяет себе насладиться несколькими сильными ласками, прежде чем отстраниться от Джотаро, проводя руками по солёно-скользкой шероховатости его груди. Джотаро не может скрыть своего восторга так же, как не может скрыть свою эрекцию, всплеск молодости, нашедший его после возвращения Нориаки.        — Боже, — дразнится парень, игриво ударяя его по заднице, разглядывая возникшие на плавках складки. — Недостаточно вымотал тебя вчера?        Действительно, Нориаки пробыл у него всего несколько дней, но они трахались как животные. Джотаро получил звонок с просьбой забрать его из аэропорта в понедельник, и чуть не разбил машину, добираясь туда, а к четвергу у него болит всё тело ниже бёдер.        — Прости, — улыбается он, очевидно, это слово приходит и уходит без всякого смысла. — Я скучал по тебе.        Нориаки закатывает глаза и расстёгивает две верхние пуговицы на рубашке, устраивая представление мужчине, от которого очень медленно дистанцируется. Он умоляет его следовать за ним, направляясь в спальню.        Но ничего не получается.        Джотаро упорствует, сближая их губы с горячим выдохом через нос. Он сажает Нориаки к себе на колени, когда сам рушится на диван, открыто соглашаясь на ощупывание своих боков. Джотаро целует его в шею и двигает бёдрами, низкий стон слышится прямо у бугорка за ухом Нориаки. Если ему и было хоть капельку не наплевать на морскую воду и песок, впитывающийся в подушки под ним, то он никак этого не показал.        — Я тоже скучал по тебе, — мурлычет Нориаки, задерживая пальцы на любимом месте, где плечевые мышцы мужчины обхватывают кости. — Хотя, возможно, не так сильно, как ты.        Джотаро совсем обезумел в отсутствии Нориаки и часто забывает о своих манерах. Ну, он помнит о них, но предпочитает отбросить жалкую вежливость в пользу основательного трения его члена о невыносимо одетого Нориаки. Учитывая это, его вряд ли можно привести к ответственности. Это просто несправедливо.        Он развязывает фартук и даёт ему упасть на пол, жадными руками находя изгибы чужой талии.        — Ты похудел? — замечает Джотаро, вытаскивая рубашку из штанов, прежде чем скользнуть под неё ладонями. И правда, его тело предлагает чуть больше твёрдости в тех же местах, где раньше преобладала мягкость. Он стягивает рубашку, проводя пальцами по последнему проблеску синяка на предплечье. Это делает ему больно, но он терпит вину в знак своего искупления.        — Может быть, — Нориаки уклоняется от темы, наматывая чёрные волосы во властный захват. Он целует его, чтобы заставить замолчать, не в силах признать, что он был в таком же разрушительном состоянии, как и Джотаро.        Это срабатывает, и мужчина тает от прикосновения его губ. Он возится с ремнём Нориаки, стремясь поскорее отправить шоу в дорогу, боясь, что всё рухнет, как и всегда. Даже в нынешней ситуации с Нориаки в качестве его гостя на каникулы, как бы коротко это ни звучало, он никогда не был более раскован с ним. Оковы его профессиональных обязательств и внешних факторов больше не тяготят его; он волен потакать себе, как ему заблагорассудится.        Нориаки помогает Джотаро снять с себя штаны, которые остаются болтаться на одной из его ног, когда он седлает его бёдра. Он тоже бесстыдно возбуждён, неудивительно неисправимый каждый раз, когда партнёр прикасается к нему. Они отстраняются только для того, чтобы Джотаро мог вытащить свой член из плавок, едва стянув с бёдер пояс. Это не имело значения; ему просто нужно было придвинуться поближе, взять то, в чём он так сильно и так долго нуждался.        Эмпресс трётся своим гибким телом о ногу Нориаки, прежде чем броситься в неизвестном направлении; у неё была привычка прятаться под диванами в незнакомой обстановке.        — Я пробыл дома всего пять минут, — поддразнивает Нориаки, отводя бёдра назад и заключая оба их члена в сжатый кулак, предварительно плюнув себе на ладонь. — Ты ничего не можешь с собой поделать, не так ли?        Джотаро мычит и настаивает на ускоренном ритме. Если Нориаки ещё не позволил ему трахнуть себя, то самое меньшее, что он может сделать, это побаловать себя некоторыми фрикциями. — Я не могу, — признаётся он, нескромно ища утешения, которое могло принести только тело юноши. — Ты мне нужен.        — Я знаю, — ухмыляется Нориаки, играя пальцами с головкой члена. Джотаро морщится, слишком чувствительный, чтобы с ним можно было забавляться подобным образом, размазывая каплю предэякулята вокруг уретры. Джотаро сжимает его задницу наполовину от разочарования, наполовину от желания, надеясь, что Нориаки не заставит его снова умолять.        — Покажи мне, — продолжает Нориаки, высвобождая их члены медленным движением запястья. Он размазывает остатки по ладони, провоцируя Джотаро, хоть и знает, что это неразумно. Джотаро облизывает губы, на языке остаётся привкус морской соли, пока он наблюдает, как Нориаки двигает бёдрами назад для него. — Покажи, насколько сильно ты во мне нуждаешься.        Джотаро нравится дерзкая сторона юноши, особенно когда он обещает ему заманчивую возможность. Он стал особенно прилипчивым с тех пор, как вернулся во Флориду, ручным и настойчивым. Ни один из них не ожидал, что их первая встреча после такого перерыва будет такой беззаботной, но, когда всё прошлое сгинуло в волнах, они открыли для себя что-то новое.        Джотаро рычит, Нориаки раньше уже хвалил этот звук, что побуждает вновь издавать его, когда он направляет свой член в ожидающее мягкое тепло между ног Нориаки. Хватка на теле мальчика сжимается почти некомфортно, нетерпеливо прижимая их тела друг к другу. Он работает всего по четырёхчасовым сменам, но это слишком долго для разлуки после всех их испытаний и невзгод. В кои-то веки они могут просто наслаждаться друг другом, не как профессор и студент, а как равноправные любовники.        Нориаки пользуется моментом послабления власти, откидываясь назад, чтобы засунуть в себя самый кончик члена. Джотаро просит о большем своими бёдрами, но Нориаки не даёт ему этого сделать, покачиваясь с самодовольной улыбкой. Джотаро не в настроении для игр, но знает, что заслуживает того, чтобы с ним играли; ему достаточно долго сходило с руки использование Нориаки в качестве игрушки.        — Пожалуйста, — он достаточно отчаялся, чтобы умолять, впиваясь пальцами в бёдра, пристально глядя на мальчика из-под тёмного веера ресниц. Джотаро знает, что Нориаки хочет услышать в его словах, полностью забрать его гордость в обмен на то, чего он хочет. — Я хотел тебя весь день. Я не могу думать ни о чём другом.        Нориаки улыбается, вспоминая полусонного придурка, втиравшего в него свой утренний стояк этим утром. Он награждает Джотаро ещё одним движением бёдер, и по его лицу с выдохом расплывается улыбка. Нориаки посчастливилось запечатлеть всю гамму его эмоций, глядя прямо в лазурные глаза; обычно, мужчина слишком застенчив, чтобы так бесстыдно приоткрыть губы и обнажить румянец на щеках. Нориаки раскаляется докрасна, удерживая шею Джотаро сзади, чтобы оставить на ней поцелуй.        — Блять, я люблю тебя, — шепчет он уголками рта.        Джотаро бубнит что-то в ответ, пока это не переходит в страстный стон во рту Нориаки, напрягшись, когда он сближает их бёдра одним движением. Джотаро чуть ли не закатывает глаза, сжимая пальцы достаточно сильно, чтобы оставить синяки. Внезапно окружённый единственным мягким жаром, которые может удовлетворить его, он тяжело выдыхает через нос, щекоча щёку Нориаки.        Юноша настаивает на медленном, мучительном темпе, удерживая мужчину погружённым в себя через изгибы тела. Он может сказать, что Джотаро отчаянно пытается вцепиться в него, как бешеная собака, направляя свою энергию в мышцы. Нориаки не очень хорошо скрывает свой собственный пыл, но ему нравится думать, что он хитёр. Джотаро потакает ему в этом заблуждении, но сдерживаться становится всё труднее и труднее.        Джотаро врывается в любовника с почтительным возбуждением, их поцелуй прерывается с неизбежно нарастающим темпом толчков. Он утыкается носом в грудь Нориаки и обхватывает руками его талию, нуждающийся и неотступный.        Джотаро удаётся поставить его в более выгодное положение, которое позволяет ему лучше видеть, как самодовольство исчезает с его лица по мере того, как Джотаро восстанавливает контроль. Он кладёт его поперёк дивана, прежде чем снова скользнуть внутрь, с удовлетворённой ухмылкой прижимаясь к нему. Он удерживает ноги Нориаки раздвинутыми за бёдра, хотя в этом нет необходимости; Нориаки позволяет своим ногам подпрыгивать в воздухе, признавая, что он потерял опору, но не имеет с этим проблем. Джотаро дарит ему несколько основательных толчков, прежде чем расслабиться, уверенный, что теперь командовать будет он.        Он изучает тело мальчика, когда почти полностью выходит, и новый прилив крови пульсацией отдаёт в его члене от возмущённого, взбешённого выражения, с которым Нориаки смотрит на него.        — Что? — дразнит Джотаро, едва заметно покачивая бёдрами, чтобы доставить ему удовольствие.        — Ну давай же, — стонет Нориаки, постукивая ногой по бедру Джотаро. Тот подумывает схватить его за лодыжку и удержать, но открывающийся перед ним вид слишком хорош, чтобы отказываться.        Нориаки бросает игру, в которую играл до этого, не стесняясь того, как сильно он нуждается в мужчине, тоже. Он обхватывает руками нижнюю сторону колен, освобождая руки Джотаро, чтобы они могли исследовать более тонкие нюансы его тела, которые уже более чем запомнились. Позже ему надо будет подразнить Нориаки за внезапную смену настроения, сейчас наслаждаясь настоящим и вкушая роскошное угощение перед ним.        Он легко снова скользит внутрь, не торопясь, наблюдая, как извивается Нориаки. Его мышцы пульсируют от движения, грудь поднимается и опускается с короткими, нуждающимися вдохами. Когда Джотаро входит до конца, юноша издаёт восхитительный стон, и он отвечает тем же, их тела сближаются от глубины проникновения.        Джотаро не теряет времени, не в силах удержаться от того, чтобы не вдалбливаться в него чуть-менее-нежным подходом. Как бы сильно он ни хотел чувствовать себя плохо, он теряет голову от удовольствия, написанного на лице и выраженного в теле Нориаки. Он растворяется в объекте своих сдерживаемых желаний, держа его за талию, когда их бёдра соприкасаются с сильными, влажными шлепками, эхом разносящимися по комнате и разбивающими их стоны.        Нориаки видит, как его член подпрыгивает от основательности их занятия, хотя ему сложно держать глаза открытыми от пронизывающего его удовольствия каждый раз, когда Джотаро растягивает его чуть ли не до предела. Он постоянно находится на грани «слишком многого», балансируя между двумя сторонами с безнадежно сочащимся членом и последними остатками своей скромности.        — Я сейчас кончу, — скулит Нориаки, и Джотаро рычит в ответ, откидываясь назад достаточно, чтобы освободить место для руки, скользящей нежно обхватить его яйца. Нориаки тяжело дышит от охватывающего его тепла, особенно соблазнённый морской водой, смешивающейся с потом мужчины, стекающим по его торсу. Джотаро никогда не колеблется, когда юноша говорит ему, что он на грани оргазма, выкладывается на полную, ведёт его через это с особым чувством срочности и гордости.        — Блять--        Нориаки натягивается как струна, прежде чем расслабиться, капли спермы падают на его живот, беспорядочно разлетаясь в стороны из-за непрекращающихся толчков. Он откидывает голову и вцепляется ногтями в плечи Джотаро, сжимая ногами его бёдра. Джотаро трахает его глубоко и быстро, едва вытаскивая достаточно, чтобы снова войти внутрь. Нориаки не знает, как ему удаётся принимать такой толстый член, но он рад, что способен на это; Джотаро буквально доит его изнутри, под идеальным углом попадая по простате.        Он тоже больше не может выносить этого, крепко прижимая Нориаки к подушкам, пока в нём достигает своего оргазма. Нориаки проводит ладонями вниз по груди Джотаро, чувствуя, как бьётся чужое сердце, а грудная клетка расширяется и сжимается с каждым затаённым вдохом. Он стонет, пока снова не замолкает, двигая бёдрами, понемногу приходя в себя.        Нориаки довольно хмыкает, польщённый внушительным мужчиной, которого ему удалось превратить в дрожащую массу высвобожденного напряжения. Несмотря на то, через что они прошли, есть какое-то инстинктивное удовольствие в том, чтобы просто трахаться, вспоминая о том, с чего начали.        Нориаки привлекает внимание Джотаро, взъерошивая его волосы, и они смотрят друг на друга с понимающей усталостью, заставляющую их обоих улыбнуться. Всё разрешается за минуту, которая является их отношениями, и они просто наслаждаются обществом друг друга. Джотаро задаётся вопросом, не слишком ли мальчик устал варить кофе в кафе ниже по улице, чтобы приготовить ему чашку — его кофе всегда был лучшим. Или, может, немного бананового хлеба…        — Тебя тоже, — бормочет Джотаро, поглаживая внутреннюю сторону бёдер. Когда они научатся держать поблизости полотенца?        — Хм? — мычит Нориаки, думая, что, возможно, он пропустил то, что сказал Джотаро, из-за пустоты в голове, которая всегда занимает пространство после особенно сильного оргазма. Он уже чувствует, как сонливости наваливается на его веки, моргает долго и медленно, пока мужчина гладит его по щеке большим пальцем.        — Я тоже тебя люблю, — говорит тот своим ужасно серьёзным голосом, который использует, когда не может ясно мыслить. Нориаки не может насытиться этим, заманивая Джотаро в довольно неловкие объятия. Не имеет значения, что он покусывает его ухо — Джотаро всё равно пойдёт за ним куда угодно. Они прижимаются друг к другу, несмотря на липкую жару и новообретённую благоговейную тишину, позволяя словам с лёгкостью оседать вокруг них.        Такое чувство, что они уже прошли через всё, но это только начало. Тяжесть мира отступает на второй план, когда они вместе, скучная и безжизненная по сравнению с микрокосмосом их отношений, которые когда-то были скрыты в тени сомнительной морали и неуверенности. Возможность открыто быть вместе — это не всё, что имеет значение, и это не самое главное для Джотаро, но то, что делает Нориаки таким расслабленным и счастливым, в конечном счете, стоит того, чтобы это продолжать.        Потому что, в конце концов, стремление к тому, что делает Нориаки счастливым, — это наименьшее, что может сделать Джотаро.