Flourish

Джолин методично постукивает ногой по бетону, сигаретная пачка искривляет ткань её брюк. Джотаро смотрит на неё через стол, чувствуя неловкость под давлением тишины и её пристального безосновательного взгляда.        — А… Ну… — издаёт Джотаро, возясь со стопкой бумаг в своих руках, приводя их в порядок постукиванием по столу. Она не произнесла ни слова с тех пор, как он сел; он не совсем удивлен, потому, что она уже получила сигареты, которые хотела. Но если это всё, то почему она не выгнала его?        — Ты хотела о чём-то поговорить?        — Если ты лжёшь мне, если для тебя это какая-то блядская шутка, это твой шанс сказать мне, — выплёвывает она, сложив руки вместе.        Брови Джотаро хмурятся почти так же сильно, как у Нориаки, когда он слышит это обвинение. Нориаки наклоняется вперёд, опираясь на локти, внимательно наблюдая за выражением её лица.        — Лгу? — переспрашивает Джотаро, склонив голову.        Она поджимает губы и морщится от звука его голоса, не желая больше выслушивать его бредни.        — Да. Лжёшь, — просто заявляет она.        Джотаро небеспричинно ломает голову над тем, из-за чего она зла на него. Он смотрит на фотографии, которые принёс, чтобы избежать её стойкого взгляда, его грудь сжимается от напряжения.        Она насмехается над его молчаливой реакцией, — Ты кусок дерьма.        Наклонившись к нему поближе, она выхватывает фотографии из его рук, и они трепещуще рассыпаются по полу. Её раскатистый тон и резкие движения заставляют Джотаро вздрогнуть, она даже не обращает внимания на сигареты, выпавшие из-под её штанины.        Нориаки вздыхает, откидываясь назад на своём стуле. Он начинает вставать, хотя бы для того, чтобы унять своё волнение, но застывает на месте.        — Кто, чёрт возьми, такой Нориаки Какёин?        Джотаро замирает, встречая её разгневанный взгляд широко раскрытыми глазами. Она никогда раньше не видела его таким выразительным. Это выводит её из себя.        — Я могу просматривать лист регистрации, — поясняет девушка, ударяя локтями по столу.        Нориаки прикрывает рот руками, словно прячется от внезапного разоблачения. Он может только наблюдать за тем, как выражение её лица сменяется от негодования к чему-то более серьёзному, хотя ни он, ни Джотаро не могут определить её эмоции.        — Так кто же он, а? Какой-то доктор? Проводишь эксперимент или типа того? — надавливает она, несмотря на непоколебимое молчание Джотаро в ответ.        Она даёт ему мгновение, смотря за тем, как он сглатывает, подбирая слова, а затем срывается на крик:        — Ты, блять, ответишь мне?        — B5160-8. Голос тише, — наставляет голос из интеркома. Джолин успокаивается, но её глаза говорят сами за себя. Она стискивает зубы, пока Джотаро не отвечает.        — Друг.        Она дважды моргает, изучая язык его тела и ожидая продолжения шутки.        — Друг? — недоверие пропитывает её голос.        Джотаро дважды кивает.        Джолин качает головой, издав хриплый смешок, — Ты серьёзно.        Нориаки сглатывает, широко раскрыв глаза, со стороны наблюдая за обменом фразами.        — Я серьёзно, — вздыхает Джотаро. — Полагаю, мне следовало сказать тебе.        Девушка зажмуривается, шумно выдыхая через нос, — Он в комнате наблюдения?        Нориаки садится на стул, его внутренности сжимаются от беспокойства. Как будто с его лица сорвали маску, и она смотрит в глубины его души.        — Да.        Нориаки постукивает ногой по полу — дурная привычка, выработанная годами подавления эмоций в пользу благоразумия. Он останавливается в тот момент, когда она бросает в его сторону свирепый взгляд, как будто видит через одностороннее стекло.        — Ну, если он может сидеть там и смотреть, он может сесть здесь, — насмехается Джолин, скрещивая ноги под столом и возвращая свой враждебный взгляд на Джотаро. — Я ни хрена не скажу, пока не увижу его лицо.        Нориаки чувствует, как напряжение в его шее заставляет мышцы дрожать. Серьёзность в её чертах вдавливает его в стул, несмотря на то, что нервы побуждают его что-то сделать, что угодно.        Джотаро сглатывает, но в его рту пересохло. — Это зависит от него.        Джолин остаётся верна своему слову, ни на секунду не разрывая зрительный контакт, поджав губы. У Джотаро не хватает духу сказать что-нибудь ещё; если она хотя бы наполовину такая же упрямая, как он, то он знает, она даже не чихнёт, если это будет означать сохранение её убеждений.        Джотаро скрещивает руки на груди, ожидая так же терпеливо, как и она. Если Нориаки умён, он останется на месте; покажи он себя, это вызвало бы больше вопросов, чем ответов. Будет лучше просто переждать это. У него возникает желание просто развернуться и уйти, уменьшить свои потери и справиться с любыми последствиями, которые могут возникнуть на его пути. После нескольких минут молчания он сдаётся, наваливаясь всем весом на стол, чтобы встать.        Затем, дверь позади него открывается.        Оба их взгляда цепляются за цветную вспышку, которая появляется в совершенно сером дверном проёме. Ярко-красные волосы уступают место широко раскрытым фиалковым глазам, устремлённым на Джолин, изучающим выражение её лица, когда он подходит к столу, закрыв за собой дверь. Он надеется, что она не слышит, как его сердце бьётся в грудной клетке со скоростью мили в секунду, когда он садится на стул рядом с Джотаро. Мужчина одаривает его коротким неодобрительным взглядом, но мальчик слишком сосредоточен на девушке перед ним, которая похожа на отца больше, чем он изначально думал.        Горький отблеск стоицизма практически идентичен, хотя замешательство выдаёт её попытку выпендриться. Она с презрением оглядывает его непритязательное присутствие, в замешательстве ковыряя ноготь большого пальца.        Ни один из них не имеет ни малейшего понятия о том, что сказать. Нориаки решает, что опус принадлежит ему, и нарушает неловкую тишину.        — Привет, Джолин, — говорит он, держась на почтительно расстоянии и заставляя свой дрожащий голос звучать ровно.        Джолин приподнимает бровь, глядя на него, сардоническая улыбка украшает её губы, когда она издаёт издевательской смешок.        — У него хоть молоко на губах обсохло? — язвит она, в неверии глядя на своего отца.        Нориаки вжимается в стул, желая выглядеть таким же монолитным, как Джотаро, когда встречается с ней взглядом. Джотаро вдыхает через нос, его ноздри раздуваются.        — Ты хотела, чтобы он поговорил с тобой, — его голос звучит очень серьёзно. — Не оскорбляй его.        Она поворачивается к нему, сжимая лишённые свободы кулаки, — Не смей, блять, указывать мне, что делать.        — Ты можешь говорить мне всё, что хочешь, но он не имеет к этому никакого отношения.        — Я так рада, что получила твоё разрешение, — выплёвывает она. — Но на случай, если ты забыл, он сидит напротив меня, так что он чертовски вовлечен, насколько я понимаю.        Её слова странным образом успокаивают Нориаки; она красноречива и отлично выбирает слова, когда это необходимо, что напоминает ему о Джотаро, когда тот особенно зол. Она также не боится поспорить с ним, хотя он признаётся сам себе, что Джотаро не совсем виноват в этой ситуации.        — Я попросил его не говорить тебе, что я здесь, — вмешивается Нориаки, прежде чем мужчина успевает это сделать.        Джолин переключает своё внимание на юношу, который очевидно съёживается под её пристальным взглядом. Она чувствует его слабость и сосредотачивает свои силы на нём.        — Почему нет? — спрашивает она со спокойствием удава.        — Я думал, что так будет… к лучшему, — пытается объяснить Нориаки. — Я здесь только для того, чтобы…        Почему он здесь?        Правдивый ответ всплывает в сознании, но он никак не может признать, что находится там потому, что Джотаро попросил его об этом. Он должен действовать осторожно, с умом выбирая свою ложь, если у него есть хоть какой-то шанс не разрушить вдребезги то небольшое доверие, которое Джолин питала к отцу.        — Я студент, — решает он, хотя боковым зрением видит, как Джотаро слишком долго закрывает глаза для моргания.        — Студент? Чего? — переспрашивает Джолин, её веки тяжело опускаются. Чёрт, он не продумывал так далеко.        — Уголовное правосудие, — с лёгкостью отвечает он.        Джотаро стискивает зубы.        Джолин хмурится.        — На экскурсии со своим профессором, да?        Нориаки мгновенно понимает, что сделал неправильный выбор.        — Так ты поэтому позвонила мне? — перебивает Джотаро, надеясь отвести разговор от ужасной ямы, которую для них выкопал Нориаки.        — Поздравляю, ты не такой тупой, как я думала.        Джотаро зажимает губы между зубами. — Я понимаю, почему ты расстроена. Мне жаль, — искренне говорит он, всё ещё в надежде перевести разговор в более спокойное русло.        Джолин неожиданно стихает, откидываясь на спинку стула и выпуская пар. Она вновь возвращает своё внимание на Джотаро. — Итак, он, скорее всего, сподвигнул тебя на это, верно? На то, чтобы прийти сюда?        Пара обменивается взглядом, и это говорит ей обо всём, что ей нужно знать.        — Ты действительно омерзителен, старик, — она практически смеётся, скрещивая ноги под столом.        — Я этого не делал, — вмешивается Нориаки. — Я ни к чему его не подталкивал.        — Из тебя плохой лжец, — парирует Джолин, указывая на него пальцем, — Просто заткнись и избавь меня от этой болтовни.        Нориаки откровенно поражён накалённостью ситуации, задыхаясь от собственных сожалений и тревог, которые с ужасающей силой вспениваются в его груди. Глядя ей в глаза, он видит о себе больше, чем хочет признавать.        Она ранит, больно.        — Тогда я скажу тебе правду, — почти шёпотом говорит он. Джотаро смотрит прямо перед собой на свою дочь, плотно скрестив руки на груди, борясь с желанием стрельнуть на него глазами. — Если ты хочешь услышать.        Джолин поджимает губы. — У нас осталось пятнадцать минут, — она пожимает плечами. — Почему бы и нет.        Нориаки сглатывает, выигрывая время, чтобы разобрать свои слова.        — Если бы мой отец сделал это, если бы он пришёл ко мне, как Доктор Куджо, я бы, наверное, плюнул ему в лицо и сказал, чтобы он пожрал дерьма, — начинает он, наблюдая, как её брови сходятся вместе при его словах. — И я бы не стал слушать ни единого чёртова слова, что он бы мне говорил, я бы принял это за оскорбление.        Джотаро задаётся вопросом, к чему он клонит вместе с этим. Однако, должно быть, он говорит что-то правильное, потому что Джолин остаётся с полным вниманием сосредоточена на его речи.        — Тот факт, что ты всё еще здесь, тот факт, что ты позвонила ему, чтобы встретиться, даже просто чтобы устроить конфликт… — он замолкает, задумываясь, не было ли это слишком слащаво. Хотя это бы не приуменьшило правды.        — Это значит, что ты сильнее, чем я когда-либо мог себе представить, — выпаливает он.        Губы Джолин приоткрываются, между ними проскакивает недоверчивый смешок. — Спасибо, Шекспир.        — Серьезно, я не могу… — Норики колеблется, не зная, чего он ожидал, кроме колкости.        — Прекрати это дерьмо, — рявкает Джолин, жаждая достать одну из сигарет, засунутых в брюки. — Кто ты, блять?        Дыхание Джотаро прерывается. Она замечает.        — Знаешь что? Просто убирайся отсюда на хуй, — рычит она. — Меня это больше не волнует.        Она нажимает кнопку на свой стороне стола, давая офицерам понять, что их свидание окончено. Джотаро втягивает через нос воздух, не выказывая никакого протеста, когда поднимает со своего места, прячась под фуражкой. Однако Нориаки остаётся неподвижным, когда офицеры раскрывают дверь и входят внутрь.        — Джолин, мне жаль.        Джотаро уверенно кладёт руку на плечо Нориаки, побуждая его подняться со стула. Когда он отказывается, мужчина лёгким движением запястья оттягивает его рубашку. Нориаки смотрит на него снизу вверх, его глаза остекленели от эмоций, ошеломлённо встречая в ответ чистое спокойствие. Офицеры терпеливо ждут, но долго они этого делать не будут.        Джолин пристально смотрит на контакт между ними.        Она не встаёт с места, её губы сложены в прямую линию, ладони несильно сжаты в кулаки.        — Ты, должно быть, шутишь.        Они отводят друг от друга взгляд и уставляются на неё. Джотаро отдёргивает руку от Нориаки, фуражка затеняет голубые глаза, когда Джолин пронзает его взглядом, непоколебимым и серьёзным.        Джотаро — тот, кто разрывает зрительный контакт, предпочитая прогуляться до офицеров. Если раньше Нориаки был слишком ошеломлён, чтобы двигаться, то сейчас он определённо слишком напуган, чтобы подняться.        Она знает.        Как она догадалась об этом?        Они всего лишь—        — Он как минимум вдвое моложе тебя, блять, — выкрикивает она, но Джотаро не поворачивается, чтобы принять её слова. — Что с тобой не так?        Тогда внимание девушки переключается на Нориаки, его широко раскрытые глаза оглядывают её достаточно пристально, чтобы еще сильнее вывести из себя. — Так, в чём дело? Просто трахаетесь? — спрашивает она, наваливаясь на стол.        — Н-нет! — произносит Нориаки, его руки сжимают ткань штанов. — Всё не так…        Джолин выпячивает челюсть, откидываясь на спинку стула.        — Какёин, — зовёт Джотаро из-за его спины. — Не трать попусту своё дыхание.        Нориаки ловит взгляд её глаз, когда она смотрит на отца. И снова эта боль, бурлящая и свистящая, как чайник под трескучим налётом гнева. Слова Джотаро жалят их обоих в грудь, хотя Нориаки знает, что тот просто пытается вытащить их оттуда относительно невредимыми.        Но какой ценой?        Нориаки удаётся вытолкнуть себя со стула, всем весом опираясь на ладони, лежащие на столе. Он делает вдох, самодовольное выражение лица Джолин скрывает коснувшееся губ дрожание.        — Он любит тебя, — убеждает он. — Если бы не любил, он бы не пришёл сюда, он—Ах!        Джотаро грубо хватает его за плечо и с силой тянет к двери. Волосы Нориаки задевают его щёку, когда тот бросает на него пристальный взгляд, спотыкаясь на пути, по которому принужден следовать. Джотаро смотрит прямо на дверь после короткой встречи их глаз, его пальцы врезаются в мышцы Нориаки, безмолвно говоря ему, что их уход более не подлежит обсуждению.        Джолин замолкает.        Нориаки бросает на неё последний взгляд, прежде чем дверь закрывается перед его носом.        Она опрокидывает голову на руки, волосы чёрными и зелёными прядями падают на нержавеющую сталь стола.               — Что это была за хуйня?        Нориаки, спотыкаясь, выходит из машины, проигнорировав первые слова, сказанные ему Джотаро с тех пор, как они покинули тюрьму. Он поднимает за собой песок, с трудом подходя к дверной двери, распахивая её и, не утруждаясь снять обувь, входит внутрь.        Джотаро следует за ним, бросая свой пиджак на стул. Дверь его спальни захлопывается, сотрясая картины на стенах. Он тщетно дёргает ручку, его ноздри раздуваются, когда он делает глубокий вдох.        — Ты не можешь запереться и не впускать меня в мою собственную спальню, — кричит он через дверь.        Тишина.        У Джотаро болит голова.        Он вытягивает руку над дверным косяком, чтобы достать ключ, вставляя его в щель. Ему всё равно, услышит ли его Нориаки, это его чертов дом, и если он хочет открыть дверь, он имеет на это полное право.        Он распахивает дверь и позволяет ей удариться о стену, заходит внутрь и засовывает ключ в карман. Его первая мысль — проверить кровать, где раньше он находил свернувшегося калачиком Нориаки, но она аккуратно застелена и нетронута.        Он слышит хныканье.        О, чёрт…        Джотаро заставляет свои нервы прийти в норму, дрожь в его руках ослабевает, а дыхание выравнивается. Он тихо подходит к изножью кровати, заглядывая на другую сторону.        Он прижимается к самому себе, уткнувшись лбом в колени, как можно ближе прижимаясь к кровати. Джотаро следует за дрожью согнувшейся спины, вниз по рукам, где пальцы обхватывают локти.        Его внутренности холодеют, как сухой лёд, взгляд прикован к акварельному синяку на плече. Длинные пальцы впиваются в него, как будто он не верит, что он существует, нажимая и оценивая тупую боль, исходящую от этого.        Дыхание Джотаро обжигает его грудь, заставляя выдыхать через приоткрытые губы. И снова, он плохой парень, вынужденный искупить свои действия, которые, как он думал, были единственным выбором тогда. Но на этот раз он действительно сильно облажался, совершенно не представляя, с чего начать, пока изучает осыпавшегося мальчика у своих ног        Он падает на пол рядом с Нориаки, подтягивая колени к груди, чтобы повторить положение своего партнёра. Копна красных волос остаётся неподвижной, отказываясь признавать его существование, или, возможно, он слишком погружен в себя, что потрясён до остолбенелости. Джотаро замечает, что перестал дышать, его грудная клетка вздымается от наполненности лёгких.        Они остаются в таком положении в течение длительного времени. Джотаро смотрит вперёд, на море, приоткрыв окно, чтобы позволить периодическому бризу, пахнущему солью, освежить его перевозбуждённые чувства.        Неужели это всегда будет заканчиваться вот так? Все хорошие моменты, которые они разделяют, каждый проблеск надежды… закончатся ли они тем, что он будет смотреть на море?               Он заснул.        Джотаро снимает фуражку и кладёт на кровать, слушая, как его вздохи и плач превращаются в ровное дыхание и тишину. Он удивляется, как тот может так спать; должно быть, слишком устал.        Он рассматривает, как разрастаются фиолетовые пятна на его руке, как обретают характерную форму четырёх пальцев. Ему противно осознавать, что он причинил это ему, мальчику, уже настолько сломанному и омрачённому своим прошлым. Кому-то, кто любит его, и он любит тоже, кто говорил ему это каждую ночь и каждое утро.        Он чувствует, как его сердце учащённо колотится, когда эмоции сжимают его горло. Борясь с инстинктивным желанием позволить губам задрожать, он хмурится, чувствуя себя голым без фуражки. И тянется обратно, чтобы забрать её, проводя рукой по волосам Нориаки. Тот не шевелится ни на дюйм, твёрдый, как скала, во сне.        Пальцы Джотаро вплетены в кудрявую чёлку, которая стекает по предплечью мальчика, ощущая мягкость, которую он помнит за многие разы прежде.        Его волосы развевающиеся на ветру, солнечный свет, отражающийся от воды и играющий на ней розовыми бликами.        То, как они темнеют от воды, капающей из душа или после плавания.        Бабочки, порхающие вокруг него, садящиеся ему на голову, жизнерадостный взгляд и искренний смех, который он всё ещё может слышать, когда засыпает.        Джотаро закрывает глаза, осторожно отпуская его волосы, как будто боится, что они сломаются, если он отпустит их слишком резко. Едва ли он теперь осознаёт свои собственные силы, откуда ему знать, что хорошо, а что нет. Он прислушивается к ритму его дыхания, напоминающему вездесущий грохот волн.        Раннее утро, освежающий солнечный свет и чайки.        Холодная океанская вода, никаких дел, уйма времени…        Волны разбиваются о песок, с шипением превращаясь в ничто, только для того, чтобы вернуться вновь.        И ещё раз.        И ещё раз.        «Папочка!»        Он открывает глаза.        Гребни волн растут, обрушиваясь на его тело тяжестью всего сразу.        Я тону.        «Смотри, папочка, птички!»        Его брови сильно хмурятся, сходясь вместе, когда ему становится трудно дышать. Что-то душит его глубоко в груди, сдавливая сильно и неумолимо.        Он смотрит на воду, пока его зрение не затуманивается, обжигая докрасна от слёз, которые он отказывается признавать. Прибрежные ветры, непредсказуемые и жестокие, отправляют в полёт песок, который хлещет его по коже, разрушая изнутри.        Первый хрип в груди пугает его, со всей силой сотрясая тело. Он прижимает пальцы к губам, спасая их от жалкой дрожи, которая сумела пробиться через них.        Я тону.        Море становится пурпурным и покрытым пятнами, усеянными лопнувшими капиллярами.        Её смех, испорченный сигаретным дымом.        Ощущение её руки в своей, не отталкивающей, принимающей его.        Что с тобой не так?        Слёзы падают с его ресниц на пол со шлепком. Он стискивает зубы, челюсть болит от напряжения, дыхание становится хриплым из-за сдавленного горла. Почему он не может пошевелиться?        Что с тобой не так?        В конце концов, у него не остаётся выбора, кроме как позволить плачу вырываться из него, несдержанно. Звук у него чуждый и отвратительный, со скрипом хрюкающий и икающий.        Выражение его лица, когда он смотрит на меня, потом на свою руку.        Фиолетовые глаза, затуманенные страхом.        Что с тобой не так?        Его фуражка падает на пол, когда он закрывает лицо руками, отчаянно пытаясь скрыться. Это бесполезно, его грудь разрывается от судорожных вдохов, которые содрогают всё его тело до глубины души.        Он рыдает.        Он не может вспомнить, когда последний раз позволил вот так отпустить себя; в последний раз, скорее, он был не в состоянии сдержать это. Он запускает пальцы в волосы, прижимая их к себе, поскольку обнаруживает, что больше ничего не может сделать.        Джотаро никогда не сталкивался с мыслью о том, что он такой кусок дерьма, как сейчас. Это всегда было чья-то вина, не его ответственность, он сделал всё, что мог, и ему не следует зацикливаться на прошлом. Но теперь от последствий его действий не убежать. Его ошибок нельзя избежать, отправившись в морскую экспедицию или заблокировав номер телефона, как он поступил со своей бывшей женой тогда. Теперь ему придётся исправлять это напрямую, в одиночку, не имея возможности разделить ни с кем вину.        Эта мысль интуитивно пугает его.        Его дыхание прерывается, когда он чувствует, как рука Нориаки ложится на его шею. Он не осмеливается поднять глаз, чувствуя на себе его взгляд, не в силах встретиться лицом с человеком, который вообще не должен был его жалеть.        — ДжоДжо, — шепчет он хриплым от слёз голосом.        Он фыркает сквозь приоткрытые губы в ответ, уклоняясь от прикосновения. Он чувствует себя абсолютно нелепо, как глупый, плаксивый ребёнок, который отказывается успокаиваться. Его мозг говорит ему одно, а тело опровергает, заставляя его сотрясаться от плача, который он сдерживает в груди.        Нориаки убирает руку с его плеча, предположительно возвращаясь на прежнее место. Джотаро не может сказать, что его это волнует, и он признаёт, что это может быть самым корнем проблемы, но не может собраться с духом и что-то с этим сделать. Не то чтобы он мог сделать ещё хуже.        Он слышит, как Нориаки, шаркая, поднимается на ноги и проходит мимо него, чтобы покинуть комнату. Джотаро в некотором смысле испытывает облегчение, жалея, что не смог сделать то же самое до того, как ввязался в это дерьмо. И всё же в его отсутствии слишком тихо, звук его собственного прерывистого дыхания слишком громкий. Он решает задержать его, предпочитая задержавшуюся в груди боль ещё одному душераздирающему рыданию.        Он слышит, как с глухим стуком закрываются шкафы, стеклянная дверца открывается и закрывается. Джотаро надеется, что у него всё в порядке или, по крайней мере, он подышит свежим воздухом. Ему бы тоже не хотелось сидеть рядом с самим собой, поэтому он не винит его за уход. Наверное, было бы лучше, если бы он просто взял машину и уехал, сел на самолёт до дома и больше никогда с ним не разговаривал.        Носки Нориаки по полу издают характерный, хорошо узнаваемый звук, который выбивает дыхание из лёгких Джотаро. Тот осторожно возвращается в спальню, дверь со щелчком закрывается за ним. Что-то в его возвращении вызывает болезненный крик из его нутра, который прекращается только после того, как он вгрызается в плоть своего предплечья.        Нориаки пересекает комнату и ненадолго останавливается. Джотаро понимает, что он взял его фуражку и, отряхнув, положил на тумбочку, доброта этого жеста прожигает его носовые пазухи, он действительно не верит, что заслуживает этого.        Он вообще ничего не заслуживает.        Этот дом, его карьеру, Нориаки, собственную дочь… всё, что у него есть, получено от чистой удачи жребия, и всё, ради чего он работал, он растратил из-за своей импульсивности и некомпетентности. Почему его вообще это волнует…        Нориаки забирается на кровать, оставляя Джотаро на полу. Он рад, что тот не утруждается его утешением, зная, что в конце концов это пройдёт. Он не уверен, как подойти к теме того, что всё, что у них было, он разрушил своей грубой глупостью, но этот разговор в любом случае произойдёт. А сейчас он сосредоточен на том, как выбраться из тупого клубка, в который сам себя превратил, и как попасть в душ, чтобы окунуться в холодную реальность.        Затем Нориаки встряхивает то, что, по звуку бесспорно походит на стакан воды со льдом. Джотаро сглатывает, признавая чувство жажды из-за всего дерьма, которому он себя подверг, но всё ещё остаётся недвижимым. Нориаки снова взбалтывает лёд, без слов, на этот раз более настойчиво.        Джотаро моментально выходит на себя, но не знает, из-за чего. Нет вины мальчика в том, что он полный придурок в плане эмоций, даже его собственных. Но если он потрясёт этот стакан рядом с ним ещё один грёбаный раз…        Он этого не делает.        Вместо этого, он опускает стакан на пол.        Джотаро вздыхает, мгновенно коря себя ещё больше, чем раньше, за нежелание принять его любезность. Голова заболевает с новой силой, посылая пульсацию между глаз, неутолимую и болезненную. Слизь, капающая из носа, отвращает его, но он отказывается вытирать её рукавом, решая, что ему необходимо встать и позаботиться о себе, как блядскому взрослому.        Он ждёт, пока Нориаки заберётся под одеяло, вздыхая, когда его голова касается подушки. Потом, чувствуя боль в суставах и мышцах, он заставляет себя подняться на ноги. Юноша поворачивается к нему, простыни изгибаются по форме его тела, смотря за Джотаро, пока тот, спотыкаясь, идёт в ванную. Он оставляет дверь открытой просто из-за недостатка внимания к деталям, его покрасневшие глаза сосредоточены на душе и не заботятся ни о чём другом.        Веки Нориаки тяжелеют под звук включённого душа и барабанящей о ванну воде. Сопение Джотаро чуждо и неприятно слушать, что заставляет его сильно нахмуриться и зарыться лицом в мягкую подушку.        Он засыпает.               Когда он снова просыпается, видит перед собой силуэт обёрнутого в полотенце Джотаро, опрокидывающего стакан воды между губами. Он наблюдает, как лунный свет падает на подёргивающийся кадык, когда он сглатывает, не в силах разглядеть ничего больше в темноте ночи. Однако это всё, что ему нужно было увидеть, чтобы вызвать улыбку на лице.        — Идём в кровать, — сонно произносит он, привлекая внимание мужчины. Тот казался особенно отстранённым.        Джотаро вздыхает, допивает воду и ставит стакан на тумбочку рядом со своей фуражкой.        — Ты уверен?        Звук его голоса после столь долгой тишины вселяет в Нориаки надежду, даже несмотря на то, что тот смешан с болью.        — Да.        Джотаро колеблется.        — Пожалуйста?        Нориаки отбрасывает простыни в сторону, приглашая настолько явно, насколько может.        Джотаро даёт полотенцу упасть, лужицей растекаясь у его ног, и опускается коленями на матрас. Как будто он ждёт, что Нориаки передумает, медленно устраиваясь на постели со сбившимся дыханием. Нориаки переубеждает его своим спокойствием, максимально собранный, когда мужчина со вздохом прижимает одеяло к груди.        — Мне жаль.        Позволив глазам закрыться, чтобы снова провалиться в сон, Нориаки вновь открывает их. Он так вымотан, что не хочет начинать это сейчас, особенно когда на следующий день они должны успеть на рейс. Они короли неподходящего времени, думает он, вспоминая, что они вообще ещё не собрали вещи. В обычной ситуации эта мысль наполнила бы его тревогой, но, услышав слова Джотаро, он странно расслабился; как будто знал, что есть более важные вещи, чем соблюдение расписания.        Нориаки придвигается вплотную к Джотаро, утыкаясь щекой в его плечо. Такая привязанность вызывает отвращение у Джотаро, он заставляет себя сохранять спокойствие после того, как за несколько минут до этого вымыл свой гнев ледяной водой.        — Я не хотел делать тебе больно.        Нориаки утыкается носом в мышцу, размещая руку на чужой груди. Он непривычно напряжённый. Обычно он тает под его напором.        — Я знаю.        Джотаро хмурится, услышав его ответ. Как будто синяк не был достаточным доказательством, тот подтвердил, что он действительно причинил ему боль. Он вздыхает, борясь с давлением руки своего возлюбленного, заставляя себя закрыть глаза, несмотря на желание широко раскрыть веки и уткнуться в потолок.        — Ты не должен меня прощать, — шепчет Джотаро.        Он чувствует, как ресницы Нориаки касаются его кожи.        — Я знаю.        Губы Джотаро сжимаются в противовес хмурому взгляду. У него нет права скорбеть по их отношениям, поэтому он не знает, почему занят чем-то помимо наслаждения тем, что, вероятно, станет их последней ночью вместе. Он поворачивает щёку, чтобы зарыться носом в его волосы.        — Тем не менее, я так и сделаю.        Джотаро приоткрывает глаза. Его зрачки сверкают в темноте.        — Почему?        Нориаки целует кожу, до которой могут дотянуться его губы, пальцами перебирая волосы на чужой груди.        — Не имеет значения.        Джотаро чувствует подступающую тошноту. Он, должно быть, навредил Нориаки тем, что сделал с ним, раз тот хочет остаться вместе после такого.        Что, чёрт возьми, он натворил?        Поцелуи Нориаки становятся длиннее и настойчивее с переносом его веса на руку, чтобы переместиться к шее мужчины.        Джотаро почти тошнит, он натянут, как струна, его руки сжимаются в кулаки.        Он позволяет их губам встретиться, но не отвечает взаимностью, и непринятие тяжело отдаётся внутри Нориаки.        — Это не имеет значения, — повторяет Нориаки более убедительно, его горячее дыхание касается лица Джотаро. Он может видеть блеск его глаз, наполненных слезами, когда тот смотрит в его собственные.        Нориаки садится верхом на его бёдра, прижимается к торсу и целует кончик его уха.        — Остановись, — втягивает воздух Джотаро, хватая юношу за бёдра ослабшими руками.        — Нет, — просто отвечает Нориаки, прижимаясь к нему бёдрами, пока язык проводит линию по подбородку. Грудь мужчины сжимается, он стискивает зубы, отворачивая голову от мягкой мышцы на своей челюсти.        Ладонь Нориаки подлетает к шее Джотаро. Он выдыхает, когда ему сдавливают горло, его глаза изучают освещённые луной черты лица Нориаки. Он глубоко хмурится, неприятно искажая своё лицо.        — Что…        — Никогда больше, — внезапно выплёвывает он громче, чем Джотаро ожидал, — не прикасайся ко мне так.        Дыхание Джотаро учащается, слеза скатывается из уголка глаза и впитывается в подушку. — Я не буду.        В последний раз он видел это раскованное лицо тем утром в баре, когда тот смотрел на него со всем презрением в мире. Он не может избежать этого, вынужденный смотреть снизу, как раздуваются его ноздри и дрожат губы.        Джотаро пытается сглотнуть, несмотря на сдавливаемое горло, но безуспешно. К нему подступает желчь, отвращение и ужас больше от самого себя, чем от чего-либо ещё, стресс разрушает то спокойствие, которое ему удалось культивировать в ду́ше.        Нориаки подрагивает, его дыхание прерывистое. Джотаро не имеет ни малейшего понятия, что делать. Он не может не чувствовать, что заслуживает любой боли, которую ему причиняют.        — Ударь меня, — спокойно говорит он. — Ударь меня, чёрт возьми.        Глаза Нориаки расширяются, а челюсть сжимается. Он расслабляется ровно настолько, чтобы заговорить. — Я не хочу тебя бить.        Джотаро находит это немного ироничным, учитывая, что чужая рука обвита вокруг его шеи.        — Я… — начинает Нориаки, его член пульсирует у промежности Джотаро. Сказать, что он получает двойственные сигналы, было бы преуменьшением. — Ты настоящий кусок говна, не так ли?        Это заставляет Джотаро врасплох. Когда улыбка и хриплый смешок запечатлеваются на лице Нориаки, он не может отделаться от чувства, что тот сейчас просто нестабилен. Его первоочередной задачей должно быть успокоить его, но всё идёт не по плану.        — Ты прав, — искренне соглашается Джотаро, его голос ломается под давлением ладони Нориаки. Он признаёт, что ему больно слышать, как кто-то другой говорит ему подобное, но в каком-то смысле это почти катарсис.        Нориаки отпускает его шею, слёзы падают ему на грудь, дыхание больше походит на хрипы. Джотаро делает глубокий вдох, скованный на месте, чтобы не причинить юноше больше боли, чем уже причинил.        — Я не знаю, что хуже, — продолжает Нориаки, его голос высокий и пронизан болью, — Тот факт, что я отчаянно желаю быть с тобой, или тот факт, что ты готов так легко бросить меня.        Джотаро моргает.        — О чем ты говоришь? — полушёпотом переспрашивает он.        Теперь Нориаки действительно плачет, закрыв руками лицо. Джотаро пытается придумать, как успокоить его, до того момента, как тот снова начинает действовать, со злостью хватая чёрные волосы на чужом затылке. Джотаро морщится, ещё одна слеза катится к подушке.        — «Ты не должен меня прощать»? Что это вообще за хуйня? — выкрикивает Нориаки, натягивая его волосы. — Что это вообще значит? Джотаро ошеломлён, просто принимая то, что Нориаки делает, без каких-либо жалоб, помимо содрогания бёдер и гримасы.        — За какого человека ты меня принимаешь? Думаешь, что я не выдержу немного… — он замолкает, его руки сейчас сильно дрожат. Джотаро поджимает губы, гадая, продолжит ли он.        С молчанием он набирается смелости для круговых движений по худым бёдрам, его пальцы задерживаются на них. Прикосновение напоминает Нориаки о том, где он находится, его дыхание выравнивается, а хватка на волосах Джотаро ослабевает.        — Я знаю, что ты можешь выдержать это, — смеет высказаться мужчина. — Я говорю, что ты не должен. Никогда.        Нориаки скулит, поднося руки к собственным волосам и сильно дёргая. Джотаро инстинктивно перехватывает его запястья с достаточной силой, чтобы настоять на своём, и осторожно оттягивает.        — Остановись, — командует Джотаро, его пальцы сжимают тонкие запястья. Он пытается ослабить его хватку, взбудораженный безрассудной природой неуравновешенного мальчика у него на коленях, смещая свой вес из-под него, чтобы сесть. — Хватит!        Руки Нориаки по настоянию Джотаро падают на простыни, его лицо раскраснелось от эмоций и жара. Их лица в нескольких дюймах друг от друга, недоверчиво изучают друг друга.        — Мне жаль, — дрожащий голос походит на писк, тёмные круги под его глазами особенно заметны с этого угла.        — Не стоит, — шепчет Джотаро. Он отпускает запястья Нориаки, чтобы стереть влагу от слёз с его лица. — Ты не сделал ничего плохого.        Он вздрагивает от внезапного объятия, в которое его заключает мальчик, крепко прижимая к себе. Джотаро отвечает тем же, поглаживая его затылок, когда заплаканное лицо утыкается ему в шею. Он задаётся вопросом, правильно ли поступил, можно ли было держать его за руки, новая волна страха дышит в спину. Он снова погружается в своё сожаление, отказывая себе в утешении объятий.        — Я люблю тебя.        Джотаро закрывает глаза, его слова предельно искренне, он не в силах ответить ничем, кроме правды, которая вырывается из его груди прежде, чем он успевает даже подумать о последствиях.        — Я тоже люблю тебя.        Что с тобой не так?               — Пока.        Нориаки драматично машет рукой, на глазах у него чуть ли не выступают слёзы. Нет ничего больнее, чем прощаться и знать, что ты никогда больше не увидишь его, особенно после того, как ты так привязался. Он никогда не забудет воздух Флориды, наполняющий его лёгкие, и крики чаек в небе, и боль в груди, когда он наконец поворачивается, чтобы расстаться навсегда.        Любовь в разлуке крепнет, вспоминает он. Может ли он полюбить ещё сильнее? После всего, через что они вместе прошли, этого казалось недостаточно.        — Ты закончил?        Нориаки отворачивается от алого блеска кабриолета и неохотно подходит к Джотаро со своим чемоданом. Джотаро тепло улыбается искреннему разочарованию на его лице. Ему печальнее от окончания их отдыха или от потери машины? В любом случае, он кладёт свободную руку на поясницу Нориаки, выводя его из гаража к терминалу.        Ковры в аэропорту обладают определённым шармом. Они всегда такие безвкусные и кричащие, но в этих беспокойных узорах скрыто столько историй. Нориаки представляет, кто проходил тот же самый путь, что и он, что те люди делали, куда направлялись. Вероятно, они были гораздо важнее его, хотя по какой-то причине он чувствует себя намного более величественно, идя рядом с уверенным и авторитетным Джотаро. Даже когда тот этого не хочет, он безмолвно управляет другими людьми своим суровым выражением лица и тенью от фуражки.        Они не говорили о прошлой ночи. Скорее всего, им следовало бы это сделать, но ни один из них не хочет приближаться к этой теме. Это смесь социальной неловкости и неподходящего времени на обоих концах, но прямо сейчас они чувствуют себя относительно стабильно. Оба надеются, что другой чувствует себя лучше, чем он сам, но это не так.        Полёт домой на самолёте проходит меланхолично и тихо, но, по общему признанию, комфортно. Они не знают, что сказать, поэтому ничего не говорят.        Вместо разговоров Нориаки листает фотографии на своём телефоне, изучая краски моря и неба, цветов и бабочек, зданий…        А Джотаро изучает его, наблюдая краем глаза, чувствуя себя всё увереннее каждый раз, когда улыбка украшает его губы.               После Роберта квартира пропахла травой.        Нориаки колотит в дверь его спальни, вырывая его из блаженного сна.        — Робби, открой хотя бы окно, — кричит он, вызывая у Джотаро, который тащит их сумки в комнату, смешок. — Цирцея придёт сегодня днём.        — Ч-чёрт, извини! — протяжно отвечает Роберт. Нориаки надеется, что он, по крайней мере, справился со своей домашней работой за время перерыва, даже если был под кайфом целыми днями.        Джотаро отвергает безмолвные извинения юноши, качая головой, следуя своему пути к шкафу. Он слышит, как Роберт кашляет и отплёвывается, заставляя смешки вырываться из глубины его груди.        Грёбаные дети…        Нориаки разбирает свою одежду, когда Роберт распахивает дверь и проходит через неё. Он разражается смехом в тот момент, когда бросает взгляд на соседа, замечая Джотаро, сидящего за столом позади него. Нориаки растерянно моргает в его сторону, роняя футболку в кучу одежды такого же цвета на полу.        — Чувак, — хрипит Роберт. — Ты так загорел!        Нориаки с облегчением вздыхает, поворачиваясь, чтобы дружески поприветствовать друг друга.        — Веснушки и всё такое, ты блядский рыжий.        — Заткнись, — смеётся он.        — О, привет, Доктор Куджо, — невнятно произносит Роберт, отцепляясь от друга, — Вы уже оценили мою работу?        Джотаро прячется за своей фуражкой. Он почти и забыл, что маска его анонимности здесь прозрачна, простым вопросом возвращённый к своим обязанностям.        — У тебя были работы для оценки? — тихо спрашивает Нориаки, приподнимая бровь.        Роберт похлопывает Джотаро по плечу с хрипящим смешком. — Тогда, думаю, нет.        Парни навёрстывают упущенное. Нориаки показывает ему фотографии из их поездки, рассказывает о самых приятных воспоминаниях, которые у него остались, к искренней радости Роберта. Он устраивается на кровати и обнимает подушку, его глаза застланы пеленой и покраснели, веки отяжелели. Он смотрит на него так, словно тот самый интересный человек в мире, погружённый в его истории почти так же сильно, как Джотаро.        Тук, тук, тук.        Лицо Роберта проясняется. Он вскакивает с кровати, чуть не спотыкаясь о простыни, не сводя глаз с входной двери. — Мой МакДональдс!        — МакДональдс? Сейчас одиннадцать утра, — язвительно отмечает Нориаки, пока Роберт выбегает из комнаты. — Я даже не знал, что Убер доставляют так рано.        — Завтрак целый день, чувак, — кричит он из коридора. Нориаки с улыбкой закрывает глаза.        Дверь со щелчком отпирается, со скрипом открываясь.        — Оу, — пара слышит, как Роберт испуганно вскрикивает. — Привет, Цирцея.        Их глаза встречаются, широко раскрытые и потрясённые. Нориаки роняет одежду, которую держал в руках, когда Джотаро отскакивает от стула.        — Ванная, — шепчет он, пятясь назад, чтобы открыть дверь. Джотаро кивает, тихо прошагивая внутрь, чтобы не стучать подошвами ботинок по линолеуму. Он бесшумно запирается на замок, его зрачки расширяются в темноте. Он стоит близко к щели между дверью и косяком, слушая, как Нориаки приветствует свою гостью.        — Ты была хорошей девочкой, Эмпресс? — Джотаро слышит, как тот весело говорит.        — Она немного пожевала жалюзи, но в остальном была идеальна, — отвечает знакомый женский голос. Маленький колокольчик на ошейнике кошки звенит, когда та, должно быть, спрыгивает откуда-то с высоты на пол.        — Извини за это, — с обеспокоенным смешком произносит Нориаки.        Она кажется довольно милой, не обращая внимания на вонь травки как некомпетентность Роберта. Нориаки рад, что Цирцея не сердится, но сам ругает своего соседа, который шаркает обратно в свою спальню, разочарованный тем, что остался без МакДональдса.        Джотаро прислушивается к звонку колокольчика, раздающемуся, когда Эмпресс запрыгивает на кровать хозяина. Гостья, должно быть, проследовала за ней, осматривая одежду на полу. Нориаки не ожидал, что она останется, он напрягается, когда та становится всего в нескольких футах от закрытой двери ванной.        — Как тебе Флорида? — спрашивает девушка, садясь на край кровати, чтобы погладить Эмпресс.        — Правда классно, — отвечает Нориаки, устраиваясь поудобнее на своём стуле. — Ты хочешь выпить или чего-нибудь ещё?        — Нет, спасибо, — она напряжена, её аура просачивается в тело юноши, напрягая мышцы шеи. — Где ты остановился во Флориде?        Этот вопрос странно навязчивый. — Эм, в окрестностях Майами? Типа того. Дальше к югу, — заикаясь, говорит он в ответ.        — Вау, я удивлена, что ты сориентировался во всём сам, — бормочет она, поглаживая кошку.        Нориаки сглатывает. — Это было не так уж сложно. Они реально по-идиотски разжёвывают всё для туристов…        Эмпресс спрыгивает с кровати, чтобы с мурлыканьем потереться о ноги Нориаки. Он фокусируется на её кипучей энергии, в отличие от необычайно тихой Цирцеи. Почему она просто не продолжит то, о чём хотела поговорить? Достаточно было позвонить ему во время перерыва, а теперь она просто сидит там…        — Майами, да? — наконец произносит девушка, — Почему там?        Джотаро задерживает дыхание так сильно, как только может, заставляя воздух едва проходить через нос при выдохе.        — Это аккуратный город, в котором есть чем заняться… Сильно отличается от этой адской равнинной дыры, — пытается пошутить Нориаки, но несоответствующий юмор подводит ближе к неловкой паузе.        — Прости за вопрос, Нори, — Цирцея поворачивается к нему. — Но как ты смог это всё позволить?        Нориаки прикусывает внутреннюю сторону губы. — А каким образом тебя это касается?        Его ответ производит на неё впечатление. Она дважды моргает, на мгновение лишаясь своего невозмутимого выражения. — Наверное, не касается.        — Так… ты разобралась с теми документами о финансировании? Я подумал, это причина, по которой ты мне звонила, — Нориаки меняет тему, надеясь убедить её перейти к тому, что у него на уме.        — О, точно, — вспоминает она. — Я пыталась связаться с Доктором Куджо, но он, должно быть, был занят во время перерыва.        Джотаро зажмуривает глаза. Как? Она не писала ему по электронной почте и не звонила. Звонила на рабочий телефон?        — Это странно, — как по маслу говорит Нориаки, — Обычно он отвечает довольно быстро.        Джотаро думает, что знает, что она делает, но молится Богу, чтобы он заблуждался.        — Думаешь, он остался здесь? Я знаю, что он не из этих краёв.        Он прав.        Блять.        Он подумывает написать Нориаки, но колеблется. Не хотелось вызывать подозрений, побуждая мальчика проверить телефон. Надо надеяться, тот сможет справиться с этим сам.        — Я не уверен, — пожимает плечами Нориаки, ёрзая на своём месте. Он уверен, что видел, как Джотаро проверял свою электронную почту по крайней мере два раза в день…        Она не разрывает зрительного контакта с ним, опёршись подбородком на выставленную ладонь.        — И поэтому у тебя засос?        Джотаро тянет себя за волосы.        Нориаки резко замирает, его дыхание обжигает.        — Что? — произносит он.        Цирцея отбрасывает остатки улыбки, которая сохранялась на её губах. Воздух внезапно становится удушливым, горло Нориаки сжимается от тревоги и напряжения. Отметина на его шее чешется, как будто её это оскорбляет.        Она видит, что Нориаки встревожен. Он плохой лжец, и ещё худший сказочник. Он скрывает свои эмоции, несмотря на вынужденную расслабленность черт лица и ровное дыхание.        — Не могу немного повеселиться в городе? — Нориаки приподнимает бровь, отметая её подозрения с большей лёгкостью, чем ожидал.        — В прошлый раз, когда ты ходил в клуб, ты поклялся, что больше не будешь этого делать, — тихо говорит Цирцея, — Жан-Пьер сам не свой с тех пор, как вы попали в ту дурацкую переделку.        Нориаки поджимает губы. — Ну, там всё по-другому. Когда в Риме, верно?        Она медленно кивает. — Верно.        Ещё одно неловкое молчание.        — К тому же, мне не обязательно идти в клуб, чтобы найти приключений, — он смеётся. — Какая муха укусила тебя за задницу?        Цирцея выдыхает через нос. Она пронзает его взглядом, заставляя потеть под её молчанием, не имея под рукой ни одного из его беззаботных отвлекающих манёвров.        — У тебя нет опыта в принятии хороших решений, вот и всё. И я волнуюсь, — её голос добрее, чем он предполагал, судя по выражению её лица.        — Беспокоишься? Это был просто небольшой уикенд, — Нориаки качает головой, показательно закатывая глаза.        — Нори… — она растягивает его имя.        — Какие именно у вас отношения с Доктором Куджо?        Нориаки уставляется на неё.        Джотаро закрывает глаза рукой, сильно надавливая. Отзвук напряжения наводняет его мысли, сопровождая всепроникающее рычание паники.        — Что именно… ты спрашиваешь? — размышляет Нориаки, копируя её вплоть до интонации.        — Прекрати это дерьмо, — выплёвывает она.        — Он тот человек, который финансирует поездку, которую мы планируем—        — Так ты по этой причине устраиваешь пьяные кутежи и говоришь ДжоДжо, чтобы он отъебался, когда тот приезжает забрать твою жалкую задницу? — перебивает его девушка, скрещивая ноги и наклоняя голову.        Нориаки закусывает губу. — Это… это было… Я всё ещё не понимаю, в чём ты меня обвиняешь.        — Я точно не знаю, — признаётся она. — Но я вижу, что что-то происходит. И нам надо обсудить это до того, как ты навредишь себе.        Джотаро сидит на полу, прижимая ухо к двери и возлагая весь свой вес на прохладную поверхность.        — Наврежу себе? Что за хуйню ты несёшь?        — Он явно привязан к тебе. У тебя есть эта… особенность. Я не уверена, в какой степени ты отвечаешь взаимностью—        — Окей, теперь ты не просто обвиняешь меня. Ты обвиняешь его.        Она подпирает подбородок рукой. Это всё равно, что разговаривать с кирпичной стеной, если бы кирпичные стены дрожали.        — Я не с ним говорю прямо сейчас, не так ли? Я говорю с тобой. Поэтому, пожалуйста, имей достаточно уважения, чтобы отнестись к этому серьёзно, — призывает Цирцея, стараясь держать себя в руках.        Глаза Джотаро широко распахиваются. Она сказала это нарочно?        — Это так, — заявляет Нориаки, садясь с ней на кровать. Он смотрит на неё, надеясь, что она не видит сквозь его неопрятную вуаль уверенности.        — Вы двое… занимаетесь чем-то неподобающим? — выдыхает она с невозмутимым лицом.        Джотаро может только повторять сценарий, который он хочет, чтобы мальчик произносил в своей голове снова и снова.        Нет. Нет. Не говори ничего. Отрицай. Отрицай. Отрицай.        — Я с трудом бы назвал это неподобающим.        Джотаро чуть ли не бьётся головой о дверь.        — Что «это» конкретнее?        Взгляд Нориаки говорит ей всё, что она хотела узнать. Он знал, что сам выкопал себе яму, из которой теперь невозможно выбраться.        — Ты не можешь продолжать делать то, что ты делаешь, — сурово говорит она, внезапно подтверждая свои слова неприятным ощущением в животе. Когда Нориаки отводит взгляд, она безмолвно просит его о зрительном контакте, наклоняясь поближе.        — У тебя нет права указывать мне, что делать, — заявляет Нориаки надломившимся голосом.        — Так что это, собственно, такое? Ты просто… — она сжимает пальцы. — Ты просто скидываешь голые фотографии или что-то такое?        — Что? Нет, — отрицает Нориаки, искренне оскорблённый. — Это не так…        — В любом случае, я имею в виду, это не имеет значения… — Она качает головой. — Просто у тебя нет опыта в принятии хороших решений, это всё.        Нориаки точно знает, что она имеет в виду.        — Ты сравниваешь то, как я трахался днями напролёт, неделями не вставал с постели и всё остальное дерьмо, что я делал… с дружбой с кем-то? — неуверенно говорит он, тщательно подбирая слова.        — На самом деле всё могло быть хуже.        Нориаки бросает на неё скептический взгляд.        — А сейчас ты пошёл и вовлёк в это дело кого-то другого. Что бы ты ни делал, ты не можешь отрицать, что ты…        Она запинается, её внимание переключается на открывшуюся комнату Роберта. Он отшатывается назад, когда замечает пару, сидящую на кровати Нориаки, и быстро закрывает дверь, чтобы дым не просачивался в коридор.        — Вот чёрт, — она откашливается, — Ты всё ещё здесь.        Она моргает, но Роберт больше сосредоточен на паническом, горящем взгляде, которым Нориаки сверлит его череп.        — Ты знал об этом? — просто спрашивает девушка.        — Хм?        — О Докторе Куджо?        Нориаки не может покачать головой, так как находится в поле зрения Цирцеи. Но он может умоляюще округлить глаза, отчаянно надеясь, что тот не слишком обкурен, чтобы понять намёк.        — Моём профессоре экологии? Что ты имеешь в виду?        Блять. Неправильный ответ.        — Ты хочешь сказать, что Нори вообще не рассказал тебе об их соглашении? С поездкой на Мичиган? — Цирцея непривлекательно поскрёбывает ногтями, выпятив челюсть.        — К чёрту, — взрывается Нориаки, громче, чем сам ожидал, — Он не имеет к этому никакого отношения.        — Тогда скажи мне, какого хрена ты творишь, флиртуя с профессором? — кричит она в ответ. Гнев, который она подавляла, выплёскивается наружу с повышением громкости. — Подкупить его ради какой-то дурацкой поездки на лодке? Что с тобой не так?        Её взгляд на ситуацию становится совершенно ясным для Нориаки.        Джотаро цепляется за крохотный огонёк надежды, который им даёт её недопонимание. Хватайся за это, хватайся за это…        — Ничего! Нет ничего неправильного в том, чтобы быть в отношениях с кем-то! — выкрикивает он, страсть, ярость и разочарование сочатся из его слов, как кровь из раны.        Джотаро задаётся вопросом, мог бы тот откусить себе язык и позволить себе истечь кровью.        Роберт поджимает губы, отказываясь от своего плана стащить содовую из холодильника, чтобы вернуться в свою комнату, тихо закрыв за собой дверь.        Нориаки осознаёт, что он сказал, только после того, как глаза Цирцеи изучают черты его лица, её губы приоткрываются, будто она получила удар в живот.        — Отношениях? — её голос повышается. — Что, чёрт возьми, это должно означать?        Он ничего не говорит, даже дыхание становится непосильным трудом.        Челюсть Джотаро болит от того, как сильно он стискивает зубы.        — Нори, — зовёт она, наклоняясь поближе. — Ты…        Слёзы выступили на его глазах, наполняя фиолетовую ясность блеском, подобном океаническому. Девушка пристально разглядывает его, подбирая слова, но с каждым разом проваливается, не в силах сформулировать ни одного осмысленного предложения.        — Я прошу прощения, — наконец удаётся ей. Горло Нориаки слишком сжато, чтобы просить разъяснений, но её нежная рука, нашедшая его ладонь, даёт ему понять, что она собирается продолжить.        — Я… Я думала, ты… — Цирцея замолкает, вздыхая, прежде чем выбрать нужные слова. — Я думала, ты используешь его в своих интересах.        Нориаки смаргивает слёзы, сейчас его заметно трясёт. Она поглаживает его костяшки большим пальцем.        — Всё наоборот. Мне очень жаль, — продолжает она, неуверенно приходя к осознанию.        Это отвлекает Нориаки от шквала самоуничижительных мыслей, которые гремели в его голове, как пушечные ядра.        — Подожди, что? Нет… он никем не пользуется, — тонким голосом говорит он, вытирая нос тыльной стороной ладони.        — Что именно происходит? Я правда просто… Я хочу убедиться, что с тобой всё в порядке, — уверяет она, обнимая его за плечо.        Джотаро уставился на абстрактную картину, висевшую рядом с душем, разглядывая её, независимо от темноты ванной. Свет просачивается сквозь щель под дверью точно так же, как и их разговор, ровно настолько, чтобы напомнить ему о том, что он бессилен, несмотря на неоспоримую потребность улучшить ситуацию, заставить её исчезнуть.        Уже неважно, что скажет Нориаки, это не имеет значения.        Всё кончено.        — Если уж на то пошло, ты права. Я пользуюсь им, — говорит Нориаки с таким спокойствием, с каким только может.        — Ты вдвое моложе его, и он профессор. Всё, что он даёт тебе, даже если ты сам просишь об этом… — успокаивает она, поглаживая его по спине. — Он получает что-то от тебя взамен.        Нориаки быстро качает головой. — Ты ошибаешься. Хоть раз ты поверишь мне, когда я говорю это? Я знаю, что говорил это и раньше, и ты оказывалась права, но ради меня, в этот раз…        Цирцея убирает волосы с его лица и заправляет их за ухо. Это самое большое дерьмо, в которое он вляпался; она предпочла бы каждый вечер вытаскивать его из бара, чтобы иметь дело с теми, кого считала извращенцами, пользующимися бесправными жертвами.        — А ты вообще… — она обводит взглядом комнату, перескакивая с картины на картину. — Я имею в виду, он же… мужчина.        С Нориаки достаточно.        Он закрывает лицо руками, теперь искренне рыдая. Этот звук заставляет девушку задуматься. Она привыкла видеть его таким только тогда, когда он пьян.        — Слушай, это… это не имеет значения, — отмахивается она. Мне не следовало спрашивать. Важно не это, важно то, что тебя используют.        Завывания юноши только усиливаются. Он знал, что она ему не поверит. Он знал, что дальнейшее обсуждение этого вопроса ни к чему бы не привело. С таким же успехом он может просто выгнать её прямо сейчас, спорить нет смысла.        Она берёт салфетку с его тумбочки и предлагает ему. Он нерешительно принимает её, очищая лицо и пытаясь держать себя в руках, несмотря на ощущение, что мир обрушивается на него.        — Мы справимся с этим, хорошо? Нам надо привлечь кого-то, кто может—        — Нет.        Она обжигается пламенем, скрытым за взглядом, который он посылает в её сторону.        — Ты никого в это не впутаешь. Это между ним и мной, — вскипает он, сжимая салфетку в кулаке.        — Возможно, — мягко отвечает она. — Но он пользуется своим положением.        Нориаки пугает её, хватая за оба бедра и глядя на неё сверху вниз через слёзы, текущие по щекам. Он никогда раньше так к ней не прикасался, даже будучи пьяным.        — Пожалуйста.        У неё нет слов.        — Пожалуйста, позволь мне самому разобраться с этим, — его голос умоляюще дрожит, не в силах отдышаться. — Пожалуйста. Никому не говори.        Цирцея берёт его лицо в свои ладони, её брови нахмурились от беспокойства и того, что можно описать только как любовь.        — Отмени поездку, вышвырни меня из клуба, что угодно. Я никогда больше его не увижу. Просто пожалуйста, — слова срываются с его губ грубо и безрассудно, подрываясь от интонации отчаяния.        — Поездка отменяется, — заявляет она, стараясь держаться как можно ровнее и собраннее.        Нориаки сглатывает солёную влагу, натекшую из-за его плача. Он улыбается, думая, что это означает, что Цирцея сохранит их секрет.        Джотаро знал лучше.        Поездка отменена, потому что у него не было бы возможности продолжать быть профессиональным спонсором.        Он закрывает глаза, заставляя мышцы лица расслабиться, чтобы избежать невысказанных последствий проявления своих эмоций. Она гладит его по плечам и двигается, чтобы скользнуть вниз по рукам, изо всех сил стараясь приласкать его, невзирая на замешательство и тревогу, которые она испытывает.        Нориаки вздрагивает, когда она проводит пальцами по его предплечью.        Цирцея замечает это, улучив момент, чтобы ещё раз проверить это лёгким прикосновением. Когда он пытается отодвинуться, уклониться от её касаний, она упорствует раздражающе сильно. Она пылко следует за его движениями, дёргая за рукав его рубашки, сохраняя зрительный контакт. Он безмолвно умоляет её остановиться, бросить эту идею… Ей явно это неинтересно, она настойчиво тянет вниз. Нориаки слишком труслив, чтобы потребовать, чтобы она прекратила, позволяя ей закатить рукав, показав синяк в форме ладони, покрывающий его предплечье. Он смущён, отводит глаза, не смея встретиться с её обеспокоенным взглядом, несмотря на подавляющую необходимость уменьшить волнение, которое она, несомненно, вызвала. Он прикрывает повреждение ладонью, уклоняясь от неё, не говоря ни слова, хотя объяснения и оправдания непрерывно проносятся в его голове.        — Мы окажем тебе помощь, Нори, — ласково говорит она, медленно приближаясь, чтобы поцеловать его в щёку, прежде чем заключить в тёплые объятия. — Всё в порядке.        Помощь? Помощь с чем?        Она разрывает объятия, пока он всё ещё пытается подобрать слова, вставая и отряхивая пыль со своих штанов. Она проходила через это слишком много раз, чтобы тратить время на разговоры.        — Цирцея, — шипит Нориаки, поднимаясь, чтобы последовать за ней к выходу из спальни. У него кружится голова, кровь приливает к внутренностям, и ноги подкашиваются.        — Не волнуйся, — полушёпотом произносит она. Джотаро едва слышит её голос из-за расстояния и тихого тона. Следующие несколько предложений, однако, он не слышит совсем; должно быть, она сказала что-то ещё, чтобы оправдать слова Нориаки.        Его он слышит отчётливо.        — Если ты сделаешь это, никогда больше не утруждай себя разговорами со мной, блядская ты сука! — Нориаки вскрикивает, больше походя на маниакального подростка, чем на выбившегося из колеи взрослого. Он навзрыд рыдает, перекрывая шум открывающейся входной двери, только для того, чтобы та захлопнулась от сотрясающего здание удара ноги.        — Ты грёбаная пизда!        Бам.        — Иди нахуй!        Бам.        — Аааааргх! Блять!        Бам. Бам. Бам.        Вскоре он приваливается к двери, его кулаки покраснели от ударов по деревянной поверхности, а лицо сводит от плача. Он прикрывает затылок ладонями, борясь с напряжением и дрожью, которые не проходят, несмотря на вырывающиеся настойчивые команды самому себе успокоиться. Он ставит себя в неловкое положение, он ведёт себя слишком громко, он…        Ему всё равно.        Джотаро выглядывает из проёма ванной комнаты на розовую копну волос и раскрасневшуюся кожу, развалившуюся у входной двери, дрожащую и нездоровую. Он бросается к нему, не колеблясь, уверенно приближаясь к мальчику, которым дорожил больше, чем своей репутацией и карьерой. Ему казалось, что он знает о нём всё, что только можно было знать, но когда заключает его в крепкие объятия, то понимает, что не знает ничего.        — Мне жаль, мне жаль… — скулит Нориаки, прислоняясь лбом к двери. Его трясёт, по всем определениям — абсолютный беспорядок, но Джотаро может думать лишь о том, что это всё его вина, о том, насколько счастливее был бы Нориаки, если бы он вообще не вмешивался.               Джотаро гладит его между лопаток, пытаясь оторвать от двери, игнорируя Роберта, выходящего из своей комнаты. Джотаро чувствует на себе его взгляд, до неподвижности ошеломлённый, такой же неуверенный в том, что делать дальше, как и осевшая на полу пара.        Даже при обычных обстоятельствах Джотаро — скрытный человек и ещё более сдержанный любовник. Он скуп на публичные проявления чувств; что-то в Нориаки заставило эту его сторону открыться, но не без сомнений. Сейчас, однако, его опасения по поводу присутствия Роберта отходят на второй план. Нориаки поддаётся сильным рукам, когда те оттаскивают его от двери, неуклюже поворачивая, чтобы снова заключить в объятия. Он реагирует слабо, цепляясь за ткань пальто Джотаро, чтобы не упасть, утыкаясь лицом в его плечо.        Затем наступает тишина, если не считать случайных всхлипов и содроганий юноши. Джотаро не может придумать, что сказать, вновь поражённый самым худшим образом стойкой неспособностью своего разума фильтровать слова. С его губ срывается первое, что поднимается из его груди, неразобранное и необдуманное        — Всё хорошо. Всё будет хорошо.        Цирцея, стоя перед многоквартирным домом, комкает в кулаке жёлтый листок бумаги. Чернила от телефонного номера, нацарапанного на поверхности, стираются в её потеющей ладони. Она разочарована и напугана, зная, что ей нужно делать дальше, но страшась этого. Не имеет значения, какой ценой она выручала Нориаки из его ошибок, она всегда оказывалась плохим парнем, тем, кто разрушал его «веселье». Это утомительно и несправедливо, но это к лучшему — если он не может следить за собой, кому-то другому придётся делать это, пока он не научится.        Она смотрит на знакомую машину, припаркованную вдоль места Нориаки, дрожа и сдвинув брови к переносице. Её ноздри раздуваются, она берёт себя в руки, сдерживая слёзы, её глаза прикованы к той же машине, что увозила Нориаки из бара всего несколько недель назад. Дюжина осознаний одновременно захлёстывает её разум, пока она топает к автобусной остановке, кутаясь в куртку, когда порыв холодного воздуха ударяет ей в лицо.        Жёлтая бумага комкается ещё больше, когда девушка засовывает её в карман.               Джотаро получает звонок на следующее утро.