Культура согласия

Пока все засматриваются в овощное пюре, я рядом, но не с ними. Молча наблюдаю, как моя первая любовь подливает Фелицис в кофе, как на её коленях лежат руки очередного ухажёра. Я помню, как также молча смотрел, как она вытирала слёзы с моего пиджака — тем летом, два года назад, в поместье. Панси рыдала до икоты. Её бирюзовые глаза так опухли, что я не мог в них узнать её саму, будто Панси пропала. Исчезла. Больше мы не встречались. Я рядом, но не с ней. Моя маленькая Панси — полтора метра с хвостиком, в полупрозрачной летней мантии. Я чувствовал её тонкие запястья под тканью. Тогда она была несовершеннолетней ведьмой в доме, полном Пожирателей Смерти, шныряющих, как тараканы. Я помню день, когда "мы" победили. Только я не участвовал. Не сражался, не спасал, не защищал. Я просто стоял рядом, пока другие побеждали. Прошёл год. Хогвартс восстановили, министерство расчистили от руин, бумажками застолбили власть. Историю переписали. Теперь мне восемнадцать, я сижу за столом. Похоже, в безопасности. — Счастливые, — огрызается Дафна Гринграсс. Ей кажется, будто тяжело только нам. Победители — идеальны, неприкасаемы. Сидящий рядом с Макгонагалл Гарри Поттер — обросший, возмужавший — даже не догадывается, как сильно ему завидует Дафна. В его мире нет Дафны как личности — только фамилия в отчётах аврората. Он знает, чего хочет от её семьи, чтобы она не села в Азкабан. Я знаю, чего хотят от Малфоев. Почему он здоровается с моей матерью. Почему к моему отцу — запрет на посещения и письма возвращаются не вскрытыми. — Счастливые, — повторяет Панси, откусывая яблоко. — Грейнджер пропала на год, её искали всем авроратом. А теперь она сидит за гриффиндорским столом, ест овощное рагу. Как будто ничего не было. Забавно, да? Я замечаю её не сразу. Гермиона читает детектив в мягкой обложке и жадно ест. Поттер всё это время бросает на неё косые взгляды, словно не верит, что она здесь. Молчит. Как и я. Весь Хогвартс наводнили авроры. Новый режим — старые методы. Добро? Я не вижу. Я не верю в добро. Я вижу только власть. Мудаки — с любой стороны. Возможно, я сам такой. Я плутаю по лестницам. Картины молчат. Внутри — призрак крестного, воспоминание о поцелуе Волдеморта, что хуже поцелуя дементора. Тень от взгляда отца. Над головой — дамоклов меч победителей. Псы режима роются в гостиной. Конфискуют письма, баночки Фелициса Панси, фамильные артефакты Ноттов. Седьмой курс — не в полном составе — отводят к директрисе. Мне всё равно. В кабинете Макгонагалл — Гермиона. Заплаканная, взъерошенная. Стоит с нами. — Молодые люди, — скрипит директриса. Я вдыхаю, но не слушаю. Не слушаю, не слышу, не хочу слышать, как она не говорит, а напевает — как будто её речь прописана заранее, как будто всё уже решено. Я избегаю её взгляда: он слишком многозначительный, слишком тяжёлый, слишком всё сразу. Боюсь, что не выдержу, не удержусь — и заржу в самый неподходящий момент. Я помню, как на меня смотрел умирающий Дамблдор, как хмурился крестный, когда мы говорили о будущем. Помню, как не смыкал глаз под взглядом Волдеморта, как глотал рвотный ком от выражений лиц его прихвостней. И, конечно, помню лицо отца — из тех, что хочется стереть заклятием. Люди любят нарушать чужие границы. Особенно — когда у них власть. Вот и она, в своей нелепой шляпе, героиня на все медали, стоит перед аврорами и озвучивает текст о том, как сбежавшая Грейнджер и десяток слизеринцев якобы угрожают безопасности школы. Мы — угроза. Потому что кто-то получил письмо из Азкабана. Потому что у Панси нашли Фелицис. Потому что фамильные часы Ноттов не нравятся режиму. Я даже не запоминаю, что именно она говорит. Не хочу. Гермиона выбегает первой. Прикрывает лицо ладонью. Плачет? Позже Панси плетёт инфантильные косички и желает мне спокойной ночи. Я не смотрю ей в глаза. Больно. Мне не спится. Я смотрю в зачарованное окно подземелий — за ним не лес, а воспоминание. Где-то наверху — башни. Там, возможно, кто-то ещё верит в свободу.

. . .

Проходит сентябрь. Я привыкаю видеть потухшую Панси. Привыкаю и к тому, что Поттер почти не появляется на уроках, а Гермиону оттеснили на последний ряд. Её учебники Джинни смахивает с первой парты молча, без объяснений. Остальные места заняты. Соседом оказывается Рон. Он смотрит на Гермиону безразлично. Ей, кажется, тоже всё равно. Так она пересаживается на четвёртый, потом и на последний ряд. На зельях история повторяется: Джинни снова сбрасывает её книги. Гермиона пытается сесть за вторую парту, но Невилл просит пересесть. И тогда, не глядя на меня, она подходит к моей парте. Щёлкает пальцами. Её учебники взлетают и с грохотом ложатся рядом со мной. Только после этого она садится. Между нами — большое расстояние. Она не смотрит в глаза. Я не собираюсь её прогонять. Всё с самого начала идёт к этому — мы с Гермионой в одной лодке. Нас не принимает новая власть. Переезд Гермионы расстраивает Панси. Остальные — Дафна, Забини, Нотт — почти не замечают. После урока я дотрагиваюсь до её рукава: — Что случилось, Панс? — Ничего, — бурчит она. — Правда? Она раздражённо повышает голос: — Потому что ты позволил ей сесть рядом! Я усмехаюсь: — Тебе не всё равно? — Нет, не всё равно, — глаза её блестят от слёз. Я отвожу её в сторону, за колонну. Обнимаю. — Панси, ты мне как сестра. Это не стоит твоих слёз. Я знаю, что она не хочет быть со мной. Но и без меня ей страшно. Я это понимаю. Теперь Гермиона сидит со мной на всех сдвоенных с Гриффиндором уроках. Панси больше ничего не говорит. Я не против. От Гермионы приятно пахнет. Её лицо прячется за графично волнистыми волосами. Когда она впервые заговорила, я даже не сразу понимаю: — У тебя ошибка в вычислениях, Малфой. По этой формуле ты парту спалишь. Она не смотрит на меня. Только черкает пером. — Что-то смешное, мистер Малфой? — нависает Слизнорт. Я молча беру перо и исправляю формулу. Я слышу в её голосе просьбу. Быть может, ей и правда невыносимо среди "своих". Те, кто считают Гермиону предательницей, теперь предают её. Я знаю, как они о ней говорят. Нас — "псы", "подхалимы", "шлюхи", "гей". Гермиона хуже, она — предательница. Победители строят новый мир. Без права на голос. В день, когда Панси прогуливает занятия, я подхожу к Гермионе сам: — Ты боишься, что если я взорву парту, тебе некуда будет сесть? — Она молчит. — Не переживай. Третья парта рядом с мусоркой свободна. Она медленно поворачивается. Смотрит, будто я сказал глупость. Потом — короткое: — Спасибо. — Не за что. Молчание. — Вместо обеда — в библиотеке? — шёпотом. Она долго молчит, потом кивает.

. . .

Мы встречаемся в Астрономической башне. Она говорит, что хочет стать учёной. Что магический мир не знает цену свободе. Что Дамблдор предал и спал с врагом. Что Гарри просит её молчать. Что Министерство предлагает стереть память — "ради спокойствия". Она знает, что сбежала. Что её правда больше никому не нужна. Она возвращается — не потому, что прощает, а потому что верит в смысл знания. — Ты читал Фуко? — вдруг спрашивает она. — "Знание — это не истина. Это инструмент власти. И только тот, кто распутывает, а не закрепляет, способен ей противостоять." Я говорю, что она дура. Она соглашается. На мгновение мы просто стоим рядом, будто воздух между нами тяжелеет. — Сходи со мной на бал, — вдруг говорит она. Голос ровный, почти отстранённый. Я моргаю, не сразу понимая, о чём она. Она имеет в виду Зимний бал, тот самый, в честь победы. Бал, на который я не собирался идти. — Ты уверена? — спрашиваю. — Макгонагалл заставляет меня идти с Роном, а он не хочет. Это всё спектакль. Я не хочу быть частью их декораций. Если мы пойдём вместе — они не смогут это замолчать. Я киваю. Всё становится предельно ясно. Она не просит, она утверждает. Это её выбор. И я — его часть. — Хорошо, — говорю. — Я пойду с тобой.

. . .

Теперь я понимаю: она выбирает меня как жест. Нас сфотографируют. Напишут. Это будет жест. Протест. Самоубийство. Я говорю об этом Панси. Она молчит. Я знаю: она всё понимает. Но и мне хочется идти с Гермионой. Хоть куда-нибудь. Всё внутри шепчет: выбери. Я выбираю её.