Культура согласия

Я не понимаю, как это платье оказывается в моих руках. Шёлк. Белизна. Почти свадебное. Оно висит на витрине, и в отражении стекла я вижу Гермиону. Не настоящую — придуманную. В этом платье. На том балу. Словно в пророчестве. Мне не важно, сколько оно стоит. Или какого оно размера. Я знаю заклинание, чтобы оно село. Я вхожу в лавку, молча оплачиваю покупку, и выхожу с ним в пакете. Даже не спотыкаясь. Сказочно везёт.

. . .

На Астрономической башне под согревающим заклинанием она держит платье в руках. Не спрашивает, откуда. Только смотрит. — Это… что? — спрашивает тихо. — Твоё платье на бал, — говорю. Она изучает ткань взглядом. Смущается. Колеблется. — Примерь, — говорю. Не приказываю. Предлагаю. — Отвернись, — бурчит она. Я поворачиваюсь, отхожу на несколько ступеней вниз, достаю сигарету. Слышу, как шелестит ткань. Как она дышит. Как молчит. Это длится. Я не тороплю. Потом она стоит передо мной в платье. Смотрит на себя в заколдованное зеркало. Плечи напряжены. На щеках — следы слёз. — Ты очень красива, Грейнджер, — говорю. — Спасибо, Малфой, — отвечает она. Не за комплимент. Я опускаюсь на колено. Целую её руку — как в старых книгах, сдержанно. Без игры. Она не одёргивает её.

. . .

Я не пью Фелицис. Предчувствие и так режет горло. Она спускается по лестнице — белая, как льдинка. Платье слегка колышется. Волосы собраны. Лицо спокойно. Как маска. Я подаю ей руку. Она сжимает её так, что побелели костяшки. — Готов? — спрашивает. — Не нервничай, — отвечаю. Мы входим в зал. Я вижу лица. Джинни что-то шепчет Гарри, тот резко поворачивает голову. Рон где-то сзади. Панси смеётся. Она ничего не говорит — и этим говорит всё. Гермиона улыбается. А я чувствую, как дрожит сердце. Смотрю на неё, и в теле разливается холод и жар. Я наклоняюсь, целую её. Нежно. Настояще. Она не отстраняется.

. . .

Газеты выходят утром. Заголовки кричат. Фото — как мы целуемся. Панси, Гермиона, Забини и я сидим в гостиной. Кто-то рвёт номер, кто-то делает вид, что читает. Панси молчит, потом — будто что-то в ней надламывается: — Один поцелуй — и они готовы стереть вас из жизни, — вскидывает голову. Голос у неё напряжённый, и с каждой фразой всё выше, срывается. — Завтра тебя выкинут, Малфой. А её... её просто сотрут. Сначала из протоколов. Потом — из собственной памяти. Потому что правда — опасна. А ваш поцелуй — это правда. Их пугает даже это! Я тянусь к ней: — Панси... — Не трогай меня! — резко отдёргивается. — Ты становишься на него похож. Ты, Малфой. На своего отца. Я замираю. Пауза. Воздух в комнате будто опускается на плечи. Я поднимаюсь медленно, как сквозь вязкую воду: — Что? Панси смотрит в меня, как будто хочет плюнуть, как будто хочет упасть. Но не дрожит. Не плачет. Только говорит: — Он изнасиловал меня. Два с половиной года назад. И тогда она отворачивается. И тогда всё внутри становится чёрным. И тишина — как выстрел.