Madness

«Мне нравилось быть человеком».

Джон Грин.

🌼

Lana Del Rey — Old Money

запись в дневнике:

Бесконечно?

Жужжание в ушах. Яркие солнечные зайчики, пробивающиеся через щели трещин. Бросаются в глаза до слепоты. Слишком ярко. Здесь царят лишь психика и тьма одиночества. Непривычно с первой ноты. Ветер сквозит через старую расцарапанную дверь. Белая, как следующая за чёрной, полоса жизни. Нетронутая, чистотой сверкающая загорелая кожа покрывается крупными мурашками: ветер знатно штормит. Холодит. Нет, не тело. Душу. Казалось ведь — бездушный. Пустые глаза устремлены в районе между изрисованными стенами и огромной плазмой с потухшим экраном. Маленькая фигурка хрупкого тельца качается из стороны в сторону, сидя на жёстком матрасе прямо на полу. Острые коленки прижаты к грудной клетке. Та стучит неистово. Кажется, сердце? Тяжёлый выдох меж сухих губ. Матрас издаёт звук, напоминающий хруст, когда Хосок встаёт на ноги. Босые ступни касаются пола. Холодно. Боязно. На маленькой тумбочке пылится слегка поцарапанный диск. Пару моментов и диск ставят в проигрыватель. Сердце… оно бьётся. В страхе заходится. Да как-то привычно. Хосок усаживается обратно на диван, «цепляя» взглядом ромашку на стене. Нарисованную лезвием. По вырезам и неровным углам заметно. Затем взгляд плавно перетекает к экрану. Зрачки расширены — там нездоровый блеск. Точнее пустой и… печальный. Хосок знает, что сейчас произойдёт. Знает все слова наизусть. В расширенные крылья ноздрей ударяет сильный запах ромашек — жадно вдыхают. Краешком губ улыбаются разбито. На полу, рядом с матрасом, одиноко стоит прозрачная ваза с чуть помутневшей водой и сортом крупных ромашек. Длинные пальцы касаются белых лепестков. Нежно. Аккуратно. Под рёбрами саднит. Цц. Так привычно. Хосок нажимает на пульте кнопку Play. Через пару секунд загрузки на мониторе высвечивается изображение. Первое, что раскрывается, — мятные растрепанные волосы. Второе — ледяной и пустой взгляд, устремлённый прямо в объектив камеры. Больше цепляет эта пустота — заставляет замереть в ожидании ужасного. Торнадо? Цунами? Вряд-ли. Скорее, боль в словах. И снова крупная вязь мурашек, от затылка до кончиков пальцев. Длинные пальцы рук отбивают чечётку нервно по колену. Раз. Два. Три. — Я тебя бесконечно, Хо, — роняет Юнги спустя несколько секунд тишины, устремив взор прямо в камеру, будто сквозь искалеченную душу смотрит. — С рождением тебя, моё сумасшествие, моё несчастье, моя непорочная любовь, моё вечное сияние фантомного безумия, мой разум и сердце, — Юнги давит из себя вымученную улыбку. — Прости, не успел подготовиться, вернулся домой недавно, если это вообще можно назвать домом, — тяжело вздыхает, осматривая комнату, будто видит её в первый раз. — Я, типа, дома, — грустная улыбка. — Хотя, о чём это я? Ты вырос на год, жаль, что я не рядом с тобой, — хмыкает грустно. — Я так скучаю по тебе безумно, я — одинокий волчонок, не знаю, что делать, — кулаком лениво подпирает щёку. — Я так устал… Прошло семь лет, семь чёртовых лет, Хо, а я до сих пор не смог забыть тебя. Помню буквально всё, и это нечестно. — Юнги снимает с себя куртку, отбрасывая в сторону. Остаётся в одной футболке. Тело худощавое. Ходячий скелет. — Я сбежал из психбольницы, снова подсел на наркоту, но слышишь? Ты не подумай, что я наркоман. Лишь хотел избавиться от пустоты внутри, забыться, не вспоминать о тебе… — ерошит нервно мятные волосы. — Я обещал себе, что это в последний раз, но, чёрт, я плох в обещаниях: ранее записывал шесть видео с поздравлениями, они исчезли, пропали, словно призраки. Их след простыл. Похоже чем-то на тебя, — чешет согнутым указательным пальцем кончик маленького носика. — Я бы очень хотел, чтобы и мои чувства также исчезли и, как призраки, стали невидимыми. Но не получается, не получалось все эти годы. Почему чувства не могут исчезнуть так же быстро, как они появляются? — Юнги жмурится, когда задаёт вопрос в пустоту, на которого всё равно ответа не получит. Видео резко останавливают. Больно пиздецки. Это те ощущения, когда грудную клетку скальпелем режут, без анестезии. Оставляют харкать кровью. Неправильно наложенные швы поверх старых. Невыносимо видеть своего мятного мальчика поломанным — со сломанными крыльями. Зная, что причиной являешься сам — чудовище, дьявол, искушение, душегуб. Парализованный сердцем. Глубокий вздох, палец жмёт на Play. Сердце заходится в бешеном ритме. — Я бы подарил тебе огромный букет ромашек, но, к сожалению, у меня только одна, — дрожащие бледные пальцы касаются единственной ромашки, всё это время одиноко лежавшей на столе перед ним. Крутит её из стороны в сторону, демонстрируя. — Я вырвал её в саду, в больнице, вспомнил тебя сразу, — обратно возвращает на место. — Это моё последнее видео для тебя с поздравлением. Понятия не имею, зачем всё это делаю, но у меня есть надежда, что ты когда-то это видео посмотришь и вспомнишь меня, хотя бы на микросекунду. Отчаянные надеются, верно? — кусает и так искусанные до крови губы, нервно оглядываясь по сторонам. Может, видит призраков? — За все эти годы у меня был только один вопрос, на которого у меня до сих пор нет логического ответа: «Почему ты исчез?», — лисьи глаза устремляются прямо в камеру, взглядом пытаются передать всю свою боль. Хосок эту боль чувствует, питает, сгорает, пеплом оседая на дно пустоты. — Я помнил тебя все эти годы, хранил в своём сердце: запечатался там татуировкой, бьёшься каждую секунду, нахрен. А я её сжечь не могу или избавиться. Это нечестно по отношению ко мне. Это невыносимо. — Юнги прикрывает глаза, откидываясь на спинку кресла, издающего противный скрип. — Незадолго до того, как я встретил тебя, мой друг Минхо процитировал: «Беги от любви, чего бы этого не стоило. Даже не смей оглядываться. Ни то пожалеешь, дружище. Нет ничего коварнее любви — обожжешься». Я просто пропустил это мимо ушей, зыркнув на него, мол: «Не говори глупостей, человек, это не так, ты просто ещё не успел влюбиться». А зря. Минхо сам от влюблённости медленно себя терял, — тянет бледные руки к тумбе, достав оттуда пачку сигарет «Lucky Strike» в придачу с зажигалкой. Удерживает фильтр сигареты между губ, несколько раз чиркнув зажигалкой. Жадно затягивается. Пальцы предательски дрожат. — Жалею, что не прислушался к его словам. Потому что теперь не только от любви убежать не могу, но и от своего сердца, мыслей о тебе, от всего тебя. Ты привязал моё сердце цепями, а когда решил исчезнуть, забыл эти цепи развязать. Скажи мне, скажи, что мне делать со всем этим? Как мне избавиться от этих звенящих цепей? Есть идеи, блять? — голову откидывают назад, сизый дым никотина медленно запускают к потолку. Образуется густой туман. Угол губ закушен, между пальцами зажата тлеющая сигарета. Пепел оседает куда-то в пол. Хосок снова ставит видео на паузу, утыкаясь в свои дрожащие коленки лбом. Матрас прогибается под чужим весом. Хосок чувствует, отчётливо слышит, но голову не поднимает. Боится. Жужжание в ушах не прекращается. Фоном звучат крики сумасшедших.

«— Пообещай, что будешь на каждый мой день рождения приносить по одной ромашке.

— Что за ребячество?

— Обещание на мизинчиках?

— Угум».

Видео продолжает проигрываться. — Помнишь про обещание бесконечности? — Мин тяжело сглатывает, смотря куда-то мимо камеры. От сигареты голос стал на тон ниже. — Я действительно хотел сделать сад с ромашками. Для тебя. Но… Жизнь иногда преподносит нам подарки, которых мы не ожидаем, — тяжело вздыхает. — Я не могу плакать, представляешь? Точнее, я не могу научиться плакать. Мёртвые души на такое не способны, ведь так? — уголок левой брови приподнят. — Вечной оказалась моя влюблённость — до сих пор так ранит. Хочу избавиться от этого всего. Давно пора, — приближается ближе к камере. — На самом деле, у меня есть подарок для тебя. Разве день рождения может пройти без подарка? — подхватывает край мятой оранжевой футболки, обнажая худую грудь с выпирающими рёбрами и тазовыми косточками на плоском животе. Настолько худощав, что везде торчат обломки костей. — Сделал её пять месяцев назад, пока меня снова не заточили в психбольницу. — На экране чётко видно, как на груди, прямо под сердцем, чёрными узорами набит ритм сердца. — Ты вернулся из больницы после обследования и приехал ко мне, а на следующий день уехал домой, но забыл свою папку тёмно-синего цвета. Помнишь? Я подсмотрел. Прости, увидел твою кардиограмму и сохранил себе. — медленно отпускает футболку. — Это ритм твоего сердца. Захотелось, чтобы наши сердца бились «единично». Сумасшествие, правда? — Юнги смеётся истерично, поднимая глаза к потолку. Тушит сигарету о запястье. Даже не морщится. Окурок падает на пол. Вокруг царит лёгкий туман. — Мне хватило секунды, чтобы влюбиться в тебя, но не хватило вечности, чтобы отпустить, — с болью на дне расширенных зрачков, очерчивая через ткань оранжевой футболки тату большим пальцем. Хосок чувствует себя крошечным мальчиком, утратившим надежду на собственную душу. Укладывает ладонь на грудную клетку. Бьётся. Последние прозвучавшие строчки пульсируют в голове. У Хосока точно такое же тату, как у Юнги, — с его ритмом. «Юнги, теперь это честно». — Хо, я решил отпустить тебя, — бьётся лбом о стол. — Я устал… устал чувствовать всё это. Пора научиться жить без чувств, без этой влюблённости, без тебя, — поднимает свой взгляд обратно на камеру. Глаза красные: то-ли от усталости, то-ли от мокрой пелены слёз. А ведь казалось, что их больше нет. Хоть бы эта соль не потекла по впалым щекам. — Почему ты бросил меня? Оставил с раненым сердцем, выбросил меня на улицу под дождь, заставляя мёрзнуть и болеть. Я до сих пор болен. С того дня я чувствую вечные морозы и холод на душе, черт возьми. Солнце льдом покрыто, Хо. Не могу больше, не выдерживаю, сука, всего. Приди и забери всю эту боль. Сожги её, спрячь, убей, сделай, что хочешь, но избавь меня от неё. По горло сыт, — выжидающе и озлобленно смотрит. Секунда и намертво: — Я отпускаю тебя… Стены в душе трещинами осыпаются, Чон ощущает внутри себя: крошится. Головой мотают. Крики не прекращаются. Сухие губы шепчут: — Не говори этого. — Хотя, знаешь, — начинает тихо Юнги, подцепляя двумя пальцами подбородок. — Если меня спросят однажды «что такое боль?», я назову твоё имя. — Прошу замолчи. Есть ли конец этой боли? Есть ли противоядие от неё? В тишине раздаётся: — Я ведь молчу. — Нет, ты причиняешь мне боль. Испуганный взгляд устремляется к парню напротив. Дико похожему на Юнги. Хосоку улыбаются: ряд маленьких зубов и бледно-розовые десна. Сахарная улыбка. Хосок соткан из тьмы. Шагает без страха навстречу к узникам боли и падает, без шансов на светлую жизнь. Не это ли отчаянье? Холодные пальцы ложатся на плечи. Облегчённый вздох слетает с губ. Юнги — глоток чистого свежего воздуха ранним утром. Юнги — сапфир, папира, похоть. Юнги — самое дорогое искусство маслом, благоухающая магнолия. Юнги — бесконечная вечность. Юнги — пожизненное сумасшествие, живая эстетика. Мятный мальчик на ухо шепчет: «Давай же, досмотри». Призраки. «Ты пах сексом. Ты пах моей любовью». — Будь счастлив, моё сумасшествие. Или как там: живи долго и счастливо? — ломано. — Помни: я тебя бесконечно, — солёная вода вытекает на впалые щеки. Жаль, научился всë-таки плакать. — Бесконечно… — шепчет, прикрыв глаза. Запись заканчивается. Закончилось. Тело парализовано. Ту-дум. Это так сердце бьётся. Хосок наполняется бушующим морем, что подрывается снести всё внутри. Хосок рыдает навзрыд. От переполняющей и так пронизывающей его боли. Задыхается, сгорает, затем… вздрагивает, когда до боли родные пальцы вытирают слёзы с лица. Прикосновения, которые ни с чем не спутаешь. А дальше, да, целуют прикрытые веки, ловя губами мокрые елейные ресницы. Сцеловывают мутную соль с щёчек и сухих губ. «Ненавижу видеть твои слёзы. Ты не подумай не так, просто слишком невыносимо для меня. Тебе больше подходит смеяться». — Я влюблён в тебя, слышишь? — сухие губы шепчут между всхлипами. Юнги седлает крепкие бедра, улыбается сахарной улыбкой загадочно. В кофейных глазах столько нежности, что выть хочется, уткнувшись в тёплую грудь. Знать, что бьющийся орган тебе принадлежит. Хосок протягивает свои дрожащие руки к лицу напротив, обнимая молочную кожу. Смотрит во всю с влагой в глазах и верить не хочет. Ни за что. — А сердце… глупый орган. Предательский. Ты спроси: «Бесконечно ли?», и просто уходи. Я потом отвечу: «Бесконечно», без «ли». — тихим шёпотом. Юнги смотрит расширенными зрачками в ответ, не перестаёт светить сахарной улыбкой. Тяжелое дыхание и громкие всхлипы. Тихое: «Только не уходи» и пальцы, сомкнутые в кулак за спиной Юнги. К чëрту, пускай оранжевую футболку мнут. Пока Юнги рядом, Хосок дышит. И к чëрту надписи на стенах. Наверное, какой-то шизофренический параноик проникся влюблённостью. Или психи. Или отчаявшиеся. Или, возможно, влюблённые в бесконечность. Юнги учится плакать на пару с Хосоком. Зрелище.

Семь лет назад.

Южная Корея. Клуб «Ant».

Запись в дневнике:

Я чувствую себя полностью опустошенным без тебя. Мой демон внутри скучает по мальчику с мятными волосами и ромашкой в руках.

Седьмой год её не получаю… Басы, что отдаются в ушах дикой пульсацией. Атмосфера, угнетающая, заставляет погрузиться в собственные мысли. А мысли — мрачные, тёмные, горькие, с кислым привкусом. Горчит. Хосок вертит в руках бокал с игристым. Жидкость переливается под неоновыми бликами по хрустальным стенкам. Разбиться бы насмерть. Смешно. Глаза-пантеры осматриваются вокруг: до тошноты притворные люди. Танцуют, смеются, пьяные до жути. Улыбаются как-то не так. А Хосок лишь пытается забыться. Кружится голова от происходящего вокруг и выпитого. Крепкий коньяк, как и крепкие мысли. Думы — они подобны мукам. Хочется бежать далеко, не оглядываясь, бежать, пока есть силы, пока они не иссякнут. Просто, нахрен, бежать. Почувствовать свободу. Прочувствовать. — Кто ноет в свой день рождения, скажи мне? — спрашивает подошедший Кай и просит бармена налить себе холодный виски. — Одиночки? — хмыкает Хосок, допивая остатки коньяка. Взгляд плавно перемещается на друга. — Любишь пиздеть, может потанцуем? — в глазах — огоньки азарта, Кай играет бровями, пытаясь поднять настроение другу, но всё бестолку. В ответ ему мягко качают головой. Хосок чувствует себя паршиво. И ряд вопросов: — Зачем существую? — В чём смысл? — Какова степень вероятности, что я исчезну? Ответов так и не следует. Мысли пожирают изнутри, избавиться нельзя, спрятаться. Похоже на одиночество. — Опять вспоминаешь о нём? — режет за живое друг, Хосок тяжело вздыхает, глотая ком в горле. Не забывают, чтобы вспоминать. Этого недостаточно? Как бы не хотелось — не получается. Он везде: в мыслях, в сердце, под кожей, в венах, в крови. В каждой клетке организма; полон им. Хосок не может забыть, как бы не хотел. Нельзя забыть то, во что однажды влюбился. Влюблённость длится вечно. Всё внутри рвётся, режется. Не знает, что делать с этим, как справиться. Не смог узнать все ушедшие семь лет и, судя по всему, не узнает всю оставшуюся жизнь. — Я и не забываю, — обыденным тоном, на губах рисуется улыбка, маска надевается поверх гнилого лица. Не хочет получить в ответ жалость; не нужно. Никогда не нуждался. — Я давно тут, лучше свалить домой. — Тебя подбросить? — сочувствующим взглядом смотрит на него друг. — Нет нужды, — отмахивается Хосок и, последний раз взглянув на друга и кивнув тому, покидает клуб. Лёгкий ветер ударяет по пьяному лицу, заставляя отрезветь и прийти в себя. Именинник жадно вдыхает воздух, всё равно правильно не дышится. Без него не дышится. Время — забавная штука, верно? Хосоку казалось, что время залечит раны, боль уйдёт. Оказался не прав. Боль просто притупилась, стала привычно адской: до смятых простыней и надорванного голоса. Задыхаться. Время лишь притупляет чувства, но не лечит. Смешно до жути. Ни алкоголь, ни наркота, ни антидепрессанты, ни врачи не справились с болью внутри. Голыми руками душат раны без предупреждения, перекрыв путь к кислороду. Сам не против, подставляется, прикрывая глаза каждый раз, чтобы его отпечатанный образ на обратной стороне век не исчез. Не исчезал. Чтобы помнить всю оставшуюся жизнь. Хосок до боли в районе груди скучает. По мятному мальчику, вышедшему из сказки о любви. И каждый раз, при очередном перечитывании, сердце воет. Истошно кричит имя из четырёх букв. Хочет забыть и навсегда забыться. Разбитая вдребезги зияющая пустота поглощает; её ничем не заполнить. Отныне ни сказками, ни воспоминаниями. Всё, что осталось, — образ и сахарная улыбка. Прикрытые глаза распахиваются. До ушей не сразу доходят крики. Хосок оглядывается. Ищет источник звука и следует за ним. Находит за пару секунд. Пятеро против одного — нечестно. Хосок хотел свалить домой, но чувствовать, как болью отдаются костяшки от сильных ударов, щиплют щёки, начиная покрываться синяками, хоть на миг избавиться от призрачного облика — не против от этого отказаться. Вечно бегать тоже нельзя, Хосок постарается. — Что за шумиха? — холодный тон, что раздаётся в пустоте. Услышав посторонний голос, все синхронно поворачиваются к источнику. — Не твоё, блять, дело, вали отсюда, — шипят в ответ. Ответить не дают: парень, лежащий до этого на земле, рывком поднимается, вдаривая прямо по челюсти рядом стоящего, валя на пол. Из-за тёмного освещения лица парня не видно. Хосок едва слышно хмыкает, с диким рычанием срываясь с места. Кидается кулаками на первого попавшего. Выпускает все свои чувства наружу: злость, боль, гнев, грусть. Становится легче, отпускает, наконец (на некоторое время). Одного вырубает, второго валит на грязную землю. Бьёт прямо в нос, разбрызгивая кровь во все стороны. Бьёт в челюсть, в висок. Не жалеет сил. Хосоку нравится это зрелище. Видеть страх в чужих глазах перед тем, как вырубить. Нравится запах крови, нравится убивать, нравится ощущать боль. Физическую. Хосок сплëвывает в сторону, поднимаясь на ноги. Поворачивает голову, худощавый парень держит голову мужчины и со всей силой бьёт об стену пару раз. Брови ползут вверх, Хосок присвистывает. Парень не промах. — У тебя отлично поставлен удар, — зачем-то говорит в спину парня. В ответ вздрагивают. Хосок хмурится, мерным шагом направляясь к нему. — Ты в порядке? — кладёт руки тому на плечо. К нему не поворачиваются, не отвечают, а спустя несколько секунд вовсе руку скидывают брезгливо с плеча. — Слушай… — договорить не дают. Парень резко поворачивается, впечатывая со всей силой кулак прямо в скулу. Хосок падает. — Ты ебанутый? — злость в потемневших глазах. Хосок потирая скулу, поднимает злые глаза. Вдох. Замирает. Парализует. Выдох. Сердце ускоряется. Тише. Т-шш. Нельзя спугивать. Что?.. Чёрт, очередная паранойя, не более. Хосок качает головой, пытаясь прийти в себя. Разодранные костяшки побаливают. Разум туманит. Мокрая плёнка в глазах. Неужели?.. Те самые лисьи глаза, тот самый маленький нос, манящие губы, худые щёки. И самое любимое: мятные волосы, выглядывающие из-под капюшона; оранжевая мятая футболка. Дыши. Тише. — Сука, просто исчезни, — шепчет, голос дрожит. Мотает голову, бьёт себя по щекам, пытаясь прийти в чувства или проснуться от очередного кошмарного сна. Но парень всё стоит, где стоял. Смотрит, а в зрачках — ненависть, сталь и холод. — Какая встреча, — скучающим тоном отзывается парень, Хосок вздрагивает. Сколько же холода в голосе. — Я не фокусник — не умею быстро исчезать, — смеются истерично. Сложно поверить. Может, проснулась шизофрения. Из горла слова не вырываются, так и стынут. Воздуха катастрофически не хватает, Хосок не шевелится. Что?.. — Юнги, — имя, впервые произнесённое за несколько лет. Слышится отчаянье в голосе, неверие. Хосок медленно поднимается, вглядывается жадно в зрачки — там одна чернота и монстры. Юнги усмехается, переходя постепенно на истеричный смех. Запрокидывает голову, разнося эхо дикого смеха по пустой улице. Измазанные в крови худые пальцы лезут в задний карман узких джинс. Достают пачку сигарет. Хосок не отводит ни на секунду взгляд. Юнги, продолжая расплываться сахарной улыбкой, достаёт из пачки сигарету, подносит к губам — чёрный лак поблескивает на пальцах. В тишине звенят цепочка и фенечки на запястьях. На лице пара ссадин. Щёлкает зажигалка. Хосок отчётливо видит блеск огня в потемневших глазах. Тишина. Запах лаки страйка. Отдаётся рябью, что невольно тянешь ноздрями запах и… теряешь разум. Дикая пульсация. Неверие. Бездушность. Уродство. Самосуд. Так воспринимается этот момент. Очнись, придурок. Приди в себя. В себя не приходит. Зато ловит пустой взгляд сквозь туманный дым. Все звуки мира заглушаются, прислушиваются к двумя разбитым сердцам. Ту-дум. Так и стоят: в мрачной тишине, деля взгляды. Затяги мало чем помогают. «Угораздило же, сука, судьбе» — сквозняком в голове. Юнги запрокидывает голову, выпуская струю белёсого дыма к ночному небу. Хосок видит в этих глазах отражение звёзд. Сумасшествие, неправда ли? — Почему, когда я решил, наконец, отпустить тебя, мы встретились, а? — голос хриплый от сигарет. Юнги докуривает, бросая бычок на землю. Подходит вплотную, оставляя жалкие сантиметры между ними. Так близко. Так резко. Так ненормально. Чёрт. Хосок не знает: куда себя деть, что сказать и что следует сделать. Юнги перед ним явно иллюзия, не больше. Не верит, демон внутри твердит: «Глюки; не сходи с ума, парень, остынь». Хосок не слушается: поднимает ладонь, пытаясь коснуться молочной кожи. Больно хлопают по ладони. Юнги хмурится. — Не распускай лапы. Этот голос… — Чëрт возьми, — Хосок зарывается по самые костяшки в свои волосы, больно оттягивая у корней. Бредит умалишëнным, пытаясь прогнать облик перед собой. Жмурит глаза до боли, закусывает губу, кусает до крови. А Юнги всё стоит, улыбается разбито краешком губ, не думает исчезать. — Прошу, уйди из головы, пожалуйста, уйди, исчезни… — распахивает глаза, изучая чужой профиль по новой. Не привычный, точенный и худощавый. Юнги ни на шаг не отходит. Забавляется с чужой реакции. Холодно. Очень. — Сходишь с ума? — Юнги сокращает эти жалкие сантиметры между ними. В ответ мотают головой. А затем мятный мальчик касается своими руками дрожащих напротив, убирая от ушей, приказывая слушать себя. Хосок выдыхает ломаное: «Не надо». Запястья удерживают крепко, оставляя отпечатки пальцев. Пропитанный ядом голос: — А ты сходи с ума, пока я живу и дышу. Ты просто существуй, пока существует «бесконечно». Мурашки по коже. Задержанное дыхание и зажмуренные глаза. — Прошу тебя, замолчи. Продолжают: — А ты влюбляйся в меня сильнее, пока существуем мы и «бесконечно». — Замолчи. Последнее Хосок выкрикивает. Над ним издеваются. Его ненавидят. Слишком много. Чересчур много смешанных эмоций. Демон внутри него рычит, царапает душу. Кажется, Хосок застрял в собственном выдуманном мире. Чувствует себя сумасшедшим. Юнги замолкает и всё смотрит. Смотрит, смотрит и смотрит. Не моргает. — Бесконечности для нас не хватит, — шепчет тихо Хосок, пытается дотянуться до щеки. Позволь касаться тебя. Пару мгновений и Юнги звереет на глазах: бьёт прямо в челюсть, раздирая в мясо руку. Валит на землю, переводя дыхание. — Не имеешь права касаться меня, — разве?.. Седлает крепкие бедра, бьёт снова. Внутри атомная бомба взрывается. Каждый удар отдаётся в барабанные перепонки. Юнги никогда не смел причинять боль Хосоку. А теперь заставляет плеваться кровью, нанося удар за ударом. Разбрызгивает кровь во все стороны, тяжело дыша. Заслужил. Эти удары ничего не значат по сравнению с тем, что творится внутри. Хосок не сопротивляется: знает, что бессилен перед ним — всегда был. Не чувствует боли от рук, которые касаются. Ведь скучал. Дико скучал. Готов вечность так лежать, подставлять своё лицо под удары, лишь бы снова Юнги никуда не уходил. Готов шею подставить для удушающих рук, сердце голыми руками вырвать, часть тела от себя отодрать. Лишь бы не уходил. Лишь бы. — Не имеешь права произносить моё имя, — удар в нос, — не имеешь права спасать меня от этих уродов, — удар в щёку, — не имеешь права представать предо мной, когда я, наконец, решил, нахрен, отпустить тебя, — удар в челюсть, — не имеешь… — осекается, пытаясь в очередной раз нанести удар. Кулак замирает в нескольких сантиметрах от лица Хосока. Дышит неровно. Глаза в глаза. Тут торнадо. Осознает: всё это время Хосок, не смыкая глаз, смотрел прямо в его кофейные. Пахнет грустью. Ту-дум. Прости, я причинил тебе боль. Очень больно? Этот взгляд режет лучше острого ножа. Столько нежности в нëм… Это не к месту, лежать в крови и смотреть прямо с нескрываемой нежностью. По уголкам глаз стекает солёная вода, подхватывая кровавую жидкость. Скрывается в копну рыжих волос. Плачет не к моменту, всё смотрит в кофейные очи. Улыбается краем разбитых губ. Прикрывает тяжёлые веки, ощущая теплоту рук, лежащих на грудной клетке, под которой чудится бесконтрольное биение сердца. Эта теплота… эти мятные волосы. Разве, не это ли безумие? Юнги задыхается. Смотрит на дрожащие елейные ресницы, слипшиеся от влаги. Чувствует дикую пульсацию в районе чужой груди. Не сейчас. Встаёт с чужих бёдер, тотчас осознав, что натворил. Отходит на несколько шагов. Смотрит. Шаг назад. Всё ещё смотрит. Ещё шаг назад. И на одиннадцатом Хосок распахивает глаза, ловя в темноте его зрачки. Сумасшествие? — Господин Чон, — по ту сторону окликают несколько раз. Мин недовольно морщит нос, отводит свой взгляд, сплёвывая кровь куда-то в сторону. — Не уходи… — мягкий тембр голоса пробирается в глубь сердца, пуская миллиарды мурашек по телу. Юнги, в последний раз с болью в глазах взглянув на Хосока, срывается с места. Бежит без оглядки. Ту-дум. — Вы в порядке? — спрашивает подбежавший телохранитель. Хосок не реагирует. Он не здесь, а там, с Юнги бежит. Придурок. Демон внутри кричит, рвёт своё сердце острыми глыбами, пытается вырвать, затем отворачивается, свернувшись в маленький клубок, лениво прикрывает веки, пытаясь заснуть. Демон устал… Хосок зависим. А Юнги всё бежит. Сжимает дрожащими пальцами единственную ромашку в большом кармане худи. На репите ломающимися баррикадами молвит единственное: — С рождением тебя, моё сумасшествие…