Madness

Запись в дневнике.

Мой демон внутри не обманул меня — ты не был моей иллюзией. Моё сердце помнит до сих пор ту мимолётную теплоту рук твоих холодных. Приди и снова ударь меня в лицо, оставь синяки, чтобы я не сходил с ума утром и ночью, прося тебя, чтобы обнял, не был вновь зависим тобой. Прошу, положи свою руку на грудь мою вновь, в которой бьётся имя твоё, успокой демона моего, утихомирь — только тебя слушается, тебе верен до сих пор. Ты приютил его себе, как и меня. Поэтому знай: мы будем верны тебе до бесконечности.

Моё мятное сумасшествие…

🌼

London Grammar — Wasting My Young Years Жидкость-самоубийца льётся порядком уже второй час. Барабанит по большим стёклам, создавая иллюзию спокойствия. Кап-кап. Капает на мозги более нужного. Дольше, чем требовалось. В ночных сумерках дождь настораживает своим шумом. Кристальные капли каждую секунду ударяются о лужу, где отражаются уличные люминесцентные золотые фонари. Быстро. Кап-кап. Серый пасмурный ночной воздух с мириадами отверстий. Сквозит холодом мимо мыслей, задев воспоминания. Жидкость-самоубийца. Мысли, мысли. Бегающие глаза под закрытыми веками. Дрожь елейных ресниц. Кап-кап. Тело расслаблено. Может, к лучшему? На подкорке сознания имя из четырёх букв. Это утомляет. Думать о нём. Растворяющийся запах дождя шумно втягивают через ноздри. Взгляд пустой, напоминает осколки стекла и обломки костей. Небо тёмное, с белыми осадками облаков. Чистый прохладный ветер течёт по просторам огромной комнаты через открытую форточку. Растекается смешанными струйками тепла по телу невероятно быстро. Ветер своим проникновением в лёгких, кажется одновременно острым, успокаивающим, тяжёлым и лёгким. Смешанный коктейль иллюзионистов. Холод от недостаточной оксигенации. Цыц. Точно с ума сходит. Медленно, но верно. Кап-кап. Хосоку нравится свежесть после дождя: шум, который оттягивает ненужные мысли, навёрстывая упущенное; медленно стекающиеся отпечатки каплей по стеклу; чистый запах. Убогое сочетание вкусов. Любой некурящий был бы не против сейчас закурить. Тут живая эстетика в грязном виде. Порочные мысли и единственное желание: коснуться молочной кожи и увидеть сахарную улыбку. Чёрт. Холодные кончики пальцев чуть подрагивают — в них оранжевая футболка покоится. Мятая местами. Хосок проводит свободной ладонью поверх футболки. Ткань на ощупь мягкая. А запаха нет, давно растворился. Выветрился сквозь душу грешную. О горе влюблённым. Не стоит этого делать. Не сейчас, когда внутри обломки костей и один прах — пропасть. Но удержаться так сложно. Подносят к лицу футболку. Ладони сжимаются в кулак, где заживают маленькие царапины и сходят на «нет» багровые синяки. В тишине, под сопровождением звуков дождя, слышатся жадные вздохи. Едва различимый эфемерный запах яблочного шампуня. Так пах Юнги. Наверняка хозяин этой футболки разгуливает по уличным окрестностям. Или же курит лаки страйк. Возможно, спит. А Хосок трус: до сих пор футболку хранит мальчика, у которого мятные волосы. Произошедшее недавно кажется пустой оболочкой сознания. Возможно, игры фокусников. Хосок упрямо верит, что мятный мальчик — не плод воображения, а реальность. Прямое доказательство: разукрашенное лицо и разодранные костяшки. Болит до сих пор. Там, под двенадцатью парами рёбер. Звонок айфона в пугающем мраке. Успокой меня. Спой мне колыбельную. Звонок игнорируют. Тело медленно сползает по стене, оседая на пол. Футболку из рук не выпускают, продолжают жадно вдыхать излюбленный запах. Подобно глубоким затяжкам. Телефон опять трезвонит. В черепной коробке бьются воспоминания. Следуя за оттенками печали и грусти. Нельзя с собой что-либо сделать. Это не забывается.

Flashback

Звонкий смех, который расходится по тесной телефонной будке. Звуки чаек, волн внутри. Два мокрых тела, прижатых к стенке. Тяжёлое дыхание делят на двоих. Будка спасает от шаловливого дождя. По лицу медленно стекают кристальные капельки, сползающие с кончиков волос. Улыбки до ушей подаренные друг другу. Глаза в глаза. Шумные выдохи в губы. — Вот что бывает, когда забываешь зонт дома, — выдыхает в губы Юнги, нарушая тишину. В ответ едва слышно мычат. — Значит, в качестве зонта я тебя не устраиваю? — уголок брови остро выгнут, лицо серьёзное. — Шутник из тебя фиговый, — Юнги тихо смеётся, и этот любимый смех теплом разливается по телу Хосока. Сахарная улыбка. Что ещё нужно для счастья? Дождь постепенно утихает, переходя на мелкие капельки. Дверь не сразу поддаётся открытию, но на третьей попытке со скрипом распахивается. Хосок буквально вываливается наружу. Слышатся ноты медленной старинной музыки, доносящиеся из открытого окна многоэтажки напротив. Пальцы попадают под ритм музыки. Хосок разворачивается, ловя взгляд кофейных глаз. Кротко улыбается. Так влюблён. Руку протягивают, жидкость с неба капает прямо на папиллярные узоры. — Подарите мне один любовный танец, мой Эрцгерцог. В ответ мотают головой, словно маленькое упрямое дитя. Капли с мятных влажных волос разносятся в разные стороны. Милый, когда морщит маленький носик. — Романтик из тебя тоже фиговый, — но руку свою протягивает. Счастливое мятное дитя. Влюблённые кружатся посреди пустой улицы в такт медленной музыке, переставляя ноги. Импровизация вальса и игра актёров исторических времен. Танцуют, будто в этом мире есть только они двое, и никто и ничто не осмелится им помешать. Не осмелится нарушить их тихое счастье: гнездо, которые они строили упорным трудом, связывая толстым прутом. Глаза в глаза. Дыхание к дыханию. Шаг влево. Шаг вправо. Юнги кружится в танце. Шаг назад. Шаг вперёд. Хосок любуется им. Свидетелем их влюблённости становится юная девушка с широкой улыбкой на лице. Прибавляет звук, делая музыку громче. Понимает: такая влюблённость дана не всем. Холодные ладони покоятся на тонкой талии. Хосок поднимает Юнги, словно пёрышко, и кружит, разнося эхо смеха. Шепчет на ухо: — Ты делаешь меня счастливым. Спасибо. А в ответ смотрят. Обнимают за щёчки, мягко прижимаясь к губам. Оставляют отпечаток тёплых губ, ловя судорожный выдох. Хосок крепко обнимает, утыкаясь мокрым носиком в шею. Находит губами пульс, всасывая шумно кожу. На ухо едва слышно стонут. Юнги запускает бледные пальцы в рыжие волосы, сжимая у корней. Запрокидывает голову, ловя пышными ресницами капли. Обнажает всё больше шею, разрешая украсить ее цветами. Разрешает себя целовать. Разрешает делать с собой всё. — Я не выдержу, пошли домой. Хосок не смеет отказать. А небо под скулёж дуновения лёгкого ветра окрашивается в созвездие.

End of flashback

Хосок крупно вздрагивает, когда из воспоминаний дёргает звонок айфона. Встаёт, прихватывая его с тумбы. «Отец» — высвечивается на экране. — Слушаю, — низким голосом. На циферблате час ночи. — Проверь склад, — с ходу начинает отец, — украли оружие и наркоту. — Мне то что? Хосок выходит из комнаты, направляясь в гостиную. На другом конце линии тяжело вздыхают. — Сходи и проверь, — приказывают, — не зли меня, идиота кусок. Хосок замирает, ловя силуэт на балконе. Опять паранойя. Зажмуривает глаза, качая головой. Силуэт исчезает. Точно псих, крышей поехавший. — Ты меня понял? — голос отца не сразу доходит. Угнетает. — Да, я понял, — сбрасывает трубку. Выйти на балкон не решается, словить паранойю — не лучшая идея. В сознание бьётся мысль, что когда-то он был счастлив. Был, пока этого счастья не заставили лишиться. А теперь окружён стенами со всех сторон, заставляющих задыхаться. И криками чудовищ в ушах — Хосок становится их частью.

🌼

¦так далеко от того, кого люблю: с кем так хочется быть ¦

Начинается с «наверное». Наверное, люди, которые сейчас спешат куда-то, имеют проблемы. Наверное, существует мир без боли. Наверное, иногда легче отпустить, чем жить прошлым. Наверное, мокнуть под дождём — самое лучшее, что может ощутить человек. Наверное. Так много противоречивых слов. Так много всего за раз. Пальцы отбивают ритм по тренированным бёдрам. Чёрные зрачки направлены на людей. Подглядывать не хорошо. Но становится чуточку лучше. В салоне машины играет мелодия «RIOPY– l love you». Пальцы так и тянутся выключить магнитофон, но никак не получается. Слишком сложно даётся — ткнуть и вырубить. Блять. Миллиарды мыслей крутятся в голове и в каждой из них — единственный Юнги. Единственный и неповторимый. Один на весь мир. Волчий аконит и запах азота. Что-то на нереальном. Что-то на не забывчивом. Глаза медленно прикрываются, а на обратной стороне век — мятные волосы и ромашка, сжатая в бледных пальцах. Мятая оранжевая футболка и сахарная улыбка. Пальцы резко замирают на бедре. Медленно движутся вверх к груди, нащупывая грудную клетку. Тук. Тук. Тук-тук. Бьётся. Быстро-быстро. Под ноты пианино. Эй, парень, у тебя оказывается сердце живое. Сердце помнит каждое движение бледных пальцев на бело-чёрных клавишах. Забыть — что-то сродни застрелиться. Тут просто смелости не хватит. Застрелиться. Ибо забыть — потерять себя. Живых не забывают. Хосок собирается с духом, сжимая кулаки до побеления костяшек. Комкает тёмную ткань кофты в гармошку. Не дышится вообще. Сплетённые в узлы пурпурные вены на руках вздуты, переливаются змейкой в темноте. На губах — сухота. В ушах — заливистый смех. Это не похоже на боль, похоже на одиночество. Хочется выть и рыдать навзрыд. Потому что научили, каково это — «быть с ним», а «без него» — не научили. Скорее, Хосок забыл попросить инструкцию, как научиться жить без Мин Юнги. Уткнуться бы лбом в его грудь, хотя бы на пару секунд, чтоб полегчало. Обнять бы. Ощутить мягкость румяных щёчек. Коснуться молочной кожи. От одних желаний можно сойти с ума. Мелодия стоит на повторе. Демон внутри кричит: «Что ты творишь, парень?! Нельзя так, забудь». Лучше бы прислушаться. Да вот только Хосок из раздела упрямых: не подчиняется сразу. Брехня. Тянется указательным пальцем к магнитофону. Замирает.

Flashback

— Стой, — в салоне раздаётся мягкий голос. Прикосновение к ладони, что останавливают на пол пути. Они у Юнги тёплые. Касается нежно и аккуратно. Хосок выгибает бровь, мол, что не так? Юнги на это тихо смеётся, сплетая пальцы в крепкий замок. — Давай останемся здесь, пока не закончится музыка? Смотрит кофейными глазами, склонив голову набок. — Разве имею право отказать тебе, душа моя? — тихо спрашивает Чон, большим пальцем поглаживая руку. Оставляет пару рисунков ногтем. Юнги на это улыбается, придвигаясь ближе. Опускает голову на плечо, протираясь пухлой щекой. Греется. Нежится. Ласкается, прося больше и получает: поцелуй в макушку и в щёчку. — Не имеешь, — и кусает нагло в плечо, притягивая ближе за талию и оставляя поцелуй на щеке. Хосок улыбается уголком губ.

End of flashback

Имеет право лишь тихо любить и выть, чувствуя холод одиночества. Имеет право лишь, прикрыв глаза, остаться дослушивать ноты. А потом, выходя из машины и блокируя её, чтобы направиться в сторону многоэтажек — право не имеет. Дурдом. И всё равно движется. Медленными шагами. Тук. Тук. Нельзя ли попросить у сердца: «не бейся так», ибо заходится бешено. Руки дрожат уже привычно, предвкушая незапланированную встречу. Хочется вновь увидеть мятного мальчика, взглянуть в кофеин глаз и просто смотреть. Понять: насколько сильно скучал. Коснуться. Обжечься. Вновь сойти с ума. Просто… просто взглянуть на пару секунд и пойти домой. Обычно так поступают зависимые. Объяснить тягу к наркотикам было бы легче. Но объяснить тягу к человеку — из ряда невозможных. Не помогут ни запасные слова, ни запредельный язык. Язык влюблённых сложно выразить. Там лишь «бесконечно», сотканное из вечности. Бесконечная вечность. Сумасшедший. Сердцу не прикажешь. Хотя: сердце лжет, но не тело. Сплошные мороки и морозы. Что-то похожее на ходячие зомби — чувства. Острые, как иглы ёжика. Зато мило, но мимо. Нельзя игнорировать будущее и жить настоящим, пока в памяти хранится прошлое. Уметь отпускать — сверхъестественное. Уметь забыть — потерять память. Жить, чтобы вновь встретиться — вот в чём смысл. Уродство. Каждый человек верит в чудеса. А Хосок верит в свою бесконечность. Поэтому, когда железная дверь закрывается с противным скрипом, выдыхает. Подъезд. Лестница и медленные шаги. Перед глазами меняются стены, разрисованные граффити и красками. На втором этаже на стенке намалёвано чёрной краской: «Kill your humanity, coward». Хосок одними губами шепчет: — Убей же свою человечность, трус. Эти стены хранят смех, взгляды, их влюблённость, дикие и долгие поцелуи, крепкие объятия, и: «Сука, так сильно хочу тебя… если мы сейчас же не поднимемся наверх, я прямо здесь объезжу тебя. Понял?», которое выдыхали между поцелуями и тяжёлым дыханием. Хосок понял. И назвать Юнги бывшим — язык не повернётся. Бывших ведь не помнят. Хосок записал на плёнку все моменты, пронесенные с Юнги. Затем спрятал в огромный ящик, затащив под кровать, оставив пылиться. Чтобы каждый грёбаный раз, когда грудь отдавалась пульсацией, опуститься на колени и искать злосчастную коробку. Сдувать с неё пылинки, достать эту плёнку, подключить к мыслям и выть. Захлёбываться. Уничтожать остатки себя. Убивать себя. Тихий топот ног не прекращается. Чем выше поднимаешься, тем сильнее увеличивается тремор в комплекте с учащённым пульсом. Седьмой этаж. Выдох. Тук. Квартира «113». Вспомни функции правильного дыхания, Чон. Потный лоб упирается в сталь двери, оставляя мокрый отпечаток. Сталь холодит кожу. Столько раз входил и выходил из неё желанным гостем, любимым человеком. Сколько раз занимался любовью за ней. Сколько раз встречали и провожали. А теперь, возможно, не ждут. Говорят, что в прошлое нельзя возвращаться: надо уметь отпускать. Обычно такое говорит человек со стажем: «никого не любил, ни к кому не привязывался». А что, если именно прошлое делает людей живыми, хоть и рвёт на части душу, разрывая на куски? Человеку свойственно помнить. Именно помнить: как был любим и счастлив. Так в чём смысл отпускать то, что ещё держит крепкими руками? Какой? Разве имеет прошлое смысл в настоящем или будущем? Самоизоляция мыслей. Не сойти бы с ума. Взять себя в руки и постучать пару раз. Хосок отходит на два шага назад, задержав дыхание. Сейчас самое время молить Вселенную, чтобы эта дверь открылась хотя бы волшебным образом. Проходит пару секунд. Затем ещё. Опять стучат три раза неуверенно. Проходит минута. Дверь никто не открывает. В голове обрушивается гора вопросов: «— А вдруг Юнги сменил место? — А Вдруг его нет дома? — А вдруг спит? — А вдруг…» … откроется дверь?! Волшебным образом? Хосок вздрагивает. В тишине раздаётся звук поворачивающегося ключа на два раза. Дёргают ручкой и, наконец, открывают. А в проёме… мятный мальчик. Тук-тук. Дыши, Хосок. Резкое пересечение глаз. У Юнги глаза распахнуты широко, неверяще. Из рук выпадает вязка ключей. Бам. Оба не моргают.

«Хотя, знаешь… если меня спросят однажды «что такое боль», я назову твоё имя».

Юнги жмурит глаза, выдыхая сквозь зубы: — Чёрт, Хо. Это не иллюзия. Затем резко их распахивает, вновь ловя не моргающий взгляд. Напротив застыли, окаменели. У Хосока в маленьких зрачках проскальзывает яркий блеск, а внутри — целый калейдоскоп эмоций. Демон, до этого мирно спящий, подрывается с места, безбожно смотря на своего хозяина, ожидая какой-то знак. Раскрывает свои демонические крылья готовясь к хозяину полететь. Демон подручный, крепко повязан на цепях. Провал. — Какого хуя ты здесь делаешь? — металл в голосе, ясность ненависти и неверие. Юнги отмирает, выходя на площадку. Поднимает ключи, поворачиваясь спиной. Глаза на мгновение прикрываются. Треск. Слышите?

Flashback

— Наконец-то пришёл, я тебя заждался — Юнги с порога бросается на Хосока, утыкаясь сразу кончиком прохладного носа в шею. В неё же целует, крепче прижимаясь. — Я так скучал, — ласково звучит. Не отпускает. — Мы не виделись пару дней, — хохочут в ответ, мягко водя ладонями по спине. Принюхиваются. Пахнет шоколадным маффинами. — За что ты мне достался, душа моя? — Хосок мягко обнимает ладошками за румяные щёчки, оставляя поцелуй на лбу. Юнги хмурит брови, задумываясь. — Это ты мне за что достался, обрушился весь такой на мою голову и теперь взрослого ребёнка приходится растить, — в голосе сквозят ноты игривости. Хосок на эту речь вскидывает брови. — Пошли жрать, — проговаривает Мин и, клюнув в кончик носа, убегает в глубь кухни. Затем ржёт, когда слышит: «Эй, я не ребёнок, вообще-то». Но на кухню заходит надув губы. Взрослый ребёнок. Конечно.

End of Flashback

Хосок улыбается краем губ. Кротко. Нежно. Обводит взглядом с ног до головы. Слова комом в горле застряли. Не удаётся хоть что-то произнести. Так бывает. Перед глазами вспыхивает созвездие. Ощущаются дикий рой пчёл и каждый взмах вымерших бабочек. Наконец-то облегчённо выдыхают. Затягиваясь едва ощутимым ароматом. «Acqua Di Gio» от Джорджо Армани, с нотами лаки страйк, ментоловые капсулы. Так пахнет Юнги. Строго. Уверенно (и немного рассеяно). Тук. Ццц. «Ты пах сексом. Пах моей любовью». Пора быть смельчаком. — Возможно, это прозвучит странно, — начинает мягким тоном гость, сжимая от нервозности руки в кулаки. Юнги поворачивается, глядя прямо в глаза. Не промах. — Но… я чуть с ума не сошёл тогда. Смешанные чувства. — Иди домой и дальше сходи, — шипят в ответ. А сам стоит голодный, готовый в любую секунду накинуться с объятиями. — Я ведь пришёл, — ломанные ноты. — А я просил приходить? И столько недосказанности между строками. Тишина. Глаза в глаза. И… быстрое сердцебиение. — Почему ты так холодно относишься ко мне после всего, что было между нами? — такой глупый вопрос. Юнги удивлённо вскидывает брови. — После того, что было? — повторяет. — Прости, что? — а Хосок с трудом держится, чтобы не запустить тонкие пальцы в мятные волосы, с силой сжимая кулаки за спиной. Не имеет право. — Ты, не брезгуя, спрашиваешь меня об этом? Ты исчез из моей жизни, ничего не сказав, и как, по-твоему, я должен к тебе относиться? Принять обратно и греть с тобой постель? — огоньки злобы и ярости смешиваются в диком танце. Юнги стискивает зубы, тяжело дыша. Взбешен. — Ебанулся? Хосок тяжело сглатывает, тихо выдыхая: — Не надо. Не причиняй мне боль. — Пошёл к чёрту, — выплевывают, — уёбывай отсюда. Громкий треск. Крошки. Это сердце обламывается? Дико, да? — Пойми: у меня не было выбора, — голос дрожит, внутри осколки стекла. Вынесет ли? — Ты пришёл сюда, чтобы сказать мне это? — Юнги хмурится. Я пришёл сюда сказать: насколько сильно влюблён в тебя до сих пор. — Я пришёл тебя увидеть, — следы полумесяцы на руке и маленькие капли крови.

Пожалуйста, дай нам постоять в тишине. Просто молчи.

Разреши обнять тебя.

Прикоснуться.

Постоять в обнимку с тобой пару минут (вечностей).

Юнги зло усмехается, бросая ключи в карман серых джинсов. Мотает слегка головой, шагая вперёд. Намекает прямо: не получится, поздно. Путь преграждают. — Уйди с моей дороги, — строго. — Прошу, не надо, — Хосок делает шаг ближе. Парень, ты такой… отчаянный. Тянется рукой вперёд, чтоб запястья коснуться. Касаться не дают, одергивают в сторону плечом. Брезгуют. Гость смотрит испуганными глазами, ими выдаёт: «Хоть ударь, но не прогоняй меня». — Говорил же: не имеешь право касаться меня, — чёрт, пускает стаю мурашек по спине от холода. — Мне противны твои прикосновения, — глядя прямо в глаза. «Коснись, коснись меня, как тогда, как тебе нравится, чтобы я вновь сгорел. Я так скучал по тебе, Хо, так скучал»… Хосок замирает. Тело будто парализует от боли. Вглядывается в кофеин глаз, боясь поверить в услышанное. Юнги будто сменили. Запрограммированный кем-то, будто сознанием управляет нечто. Машина-убийца. В такое сложно поверить. В глазах предательски щиплет. — Что случилось с тобой? — губы больно терзает. Ты случился. Тишина. — Ты сделал меня таким, — спустя несколько секунд отзывается Юнги. Таким мрачным, разбитым, сломанным, потерявший себя. Отворачивается. Прикрывает дверь, прокручивая замок, и разворачивается обратно. Собирался уйти — а не получилось. Скучал ведь дико. Глазами своими выдаёт. Всматривается в черноту напротив, душу деля на куски. Рвёт. Молчит. Смотрят друг на друга. Молчат. Тук. И родинка с правой стороны над верхней губой. Просто… бросается так в глаза. Резко. Громкое молчание. А между взглядами больными сквозит: «Прости меня». Хосок шагает вперёд. — Не смей, — через силу просит Мин. Пожалуйста, не надо. — Больше никогда не смей приходить сюда, тут тебе больше нет места. Прошу остановись. — Забудь это место, как только покинешь. Забудь всё, что было связано с нами. Пожалуйста, не делай мне хуже. И совсем тихое, ломаное: — Уходи. Замолчи. Демон отворачивается от хозяина, мелко вздрогнув. Спасибо за боль. Припечатанная к лицу гримаса грусти. Сердце, что рвётся на части. Кислый осадок на душе. Хосок смотрит ещё пару секунд. Обдумывая в голове что-то. Всё-таки решается: — А ты спроси: «нужен ли я тебе?» и просто уходи, ведь я понял: тебе больше не нужен. А потом разворачивается и уходит. Как и просили. Нет, он не пришёл зря. Просто… грустно. Заслужил. Юнги бьётся лбом об дверь, проклиная себя за то, что не смог до сих пор отпустить. На поверхности рёбер кожа тонкая покрывается коркой льда. По костям, соприкасающиеся с сухожилиями, бьёт громкая вибрация от боли, растекаясь по всему телу. На двери остаётся мазок крови и следы от костяшек. Легче не стало. Стало только хуже. Тебе не обязательно было ломать меня. Я и так был достаточно сломлен.

🌼

Запись в дневнике:

Я продолжаю дышать благодаря тебе. Живу, чтобы каждое утро помнить тебя и засыпать с твоим обликом перед глазами. Но я не могу больше, мне нахрен не нужно всё это без тебя, понимаешь? Ты словно искусственный аппарат, который поддерживает мои лёгкие, дарит кислород, и если его отключить, то меня не станет: я буквально задохнусь, моё сердце перестанет биться, понимаешь? Я не смогу дышать без тебя. Так почему я до сих пор не могу его отключить? Почему твой образ не даёт мне покоя ночами? Позволь мне сделать это, позволь избавиться от этого грёбаного аппарата, чтобы я, наконец, облегчённо вздохнул и понёс своё суровое наказание. Позволь мне дышать без тебя.

Я устал без тебя…

Устал без мятного сумасшествия.

Billie Eilish — i love you Темнота. В комнате одинокий силуэт, сотканный из боли. Свет луны, что заглядывает через щель штор. Громкие крики и скулеж. Истошное: «Сука. Чёрт бы побрал. Сдохни». Костяшки отдают болью. Разодранные в мясо. На стенах следы алой жидкости. Дыхание тяжёлое. То, что перед глазами, не следует описывать. Это не боль. Это пустота. Её жалкие остатки и обломки. Невыносимо жить с мыслью исчезнуть. Невыносимо всё терпеть. Невыносимо скучать. Невыносимо без него. Трещины. Громкий хруст и крошки осколок. Это сердце так… ломается на части. Вдребезги. На миллиарды частей, и с каждой ломающейся — хуже. Казалось, хуже уже некуда. Кулак впечатывают в стену последний раз. На стене непонятный рисунок из алой субстанции. Напоминает слёзы отчаянных. Смешно до зуда в глазах. Силуэт медленно сползает на пол, хватаясь за голову окровавленными руками. На лицо привычно не брызгает солёная вода. Иссушенные слёзы. Искушение. Искупление. Самосуд. Сам себе самодур, оттого и страдает, несчастный. Ох. Демон внутри скребётся острыми когтями. Царапает сердце так привычно, раздирая на атомы боли. Взрывает всё внутри. Скулит тихо: «К хозяину хочу. Скучаю. А ты — идиот». Хосок не спорит. Качается вперёд-назад, пытаясь крики в ушах заглушить. Собственные. Мысли давят. Ходят хороводом, устраивая танец мотылька. Что-то кричат, щебечут. И… прогноз — ненависть. К себе единственному. Отвращение. Мерзость. К себе единственному. Тремор рук. Рубцы. Раны, которых бессмысленно лечить. Четыре слова из одного предложения крутятся вентиляцией вокруг головы, капая на мозги. Скребутся под кожей. Пока не дают. Вдохнуть. Въедаются в психическое сознание. Взгляд опускается на руки. Смотрят долго. На каждую царапину на костяшках. На папиллярные узоры. На выпирающие косточки худых пальцев. Смотрят во всю. И… громом: «Я обнимал, прикасался, любил Юнги этими руками. Был любим». А дальше? Ах, да: «Мне противны твои прикосновения». «Не имеешь права касаться меня». Больно? Пиздецки… Нельзя ненавидеть то, к чему разрешали прикасаться. Нельзя противиться от прикосновений, когда задыхался лишь от одних касаний кончиков пальцев на молочной коже. Нельзя шепелявить: «не имеешь», когда волком воешь и просишь уткнуться мокрым носиком в худую грудь. Разве сердцу объяснишь? Оно, вон, к разуму прислушивается. Идёт против хозяина. Все идут против. А в конце пути пленник устаёт. Остаётся лишь настоящий. Хосок. Дальше сам себе яму копай и выкарабкивайся, как можешь. Трудно. Но терпимо. У Юнги есть сотня причин ненавидеть. Его. Хосока. А в ответ не обижаются, не надувают губы, не зубачатся, лишь выдыхают тяжело и смотрят, насыщаясь. И молят о единственном: «Только не уходи и побудь рядом. Остальное вынесу». Сложно. Любить. Быть влюблённым. Одиноким. Сложно прощать. Самого себя. Ещё сложнее — помнить, когда давным-давно отпустил (отпустил-ли?), а забыть — не забывается. Так иногда бывает.

Flashback

— Ты не пытался забыть? — тихо спрашивает Кай, опускаясь на пол. Хосок молчит. Всё в комнате разрушено. Перевёрнуто вверх дном. В ответ на тишину выхватывают бутылку коньяка с парой граммами на дне. — Ты можешь сделать так, чтобы не вспоминать его? — упрямится Кай. — В конце концов, ты мог бы отпустить, чтобы так не убиваться. Злые чёрты в черноте глаз. Заставляют пугаться. Выдают: «Ты сейчас серьёзно?» — Ты не понимаешь, — басит негромко Хосок, глядя куда-то в пустоту. — Хоть эти воспоминания о нём и душат меня, но я был счастлив с ним, — поясняет. На щеках засохшие солёные дорожки. — Ты смеешь ещё спрашивать о том, почему я не пытался забыть его? Забыть Юнги? Разве я могу забыть того, кому душой и телом привязан? — Хосок переходит на более высокий тон. — Разве могу забыть того, кто был влюблён в меня? Разве я могу, сука, забыть того, к кому не могу вернуться и по которому с ума схожу? — раздражённо выкрикивает. Пьяный бред? Возможно, честность? Душой нараспашку? Кай не отвечает, лишь заглядывает в стеклянные глаза друга. В глаза, кричащие о помощи. Невыносимо видеть Хосока таким. Поломанным. Искалеченным. — Ни в этой жизни, ни в другой, ни в последующей, ни в любой Вселенной бесконечности, слышишь? — Хосок поворачивает голову, смотря на Кая выжидающе. В ответ кивают нелепо. — Никогда, никогда мне не хватит смелости забыть Юнги. Никогда. Понял? А затем, да, прячет вымученное в изгибе локтя… всхлипнув громко. Воины тоже плачут от боли. Кай пододвигается ближе, тянет руки в Хосоку, прижимая к своей груди. Громко воют волчонком. Солёная муть — временное облегчение от страданий. Хосок успокаивается спустя час. Маленький. Напуганный. Шуганный. Так отчаянно влюблённый. Кай медленно пропускает рыжие пряди через пальцы, убаюкивая в своих объятиях. Хосок проваливается в дрему, Юнги зовёт. По новой рыдает. А у Кая бешено сердце бьётся. Как пишется: «от неразделенной любви». Любить человека, до одури влюблённого в другого. Печальная история с печальным концом. Ццц. — Прошу… не оставляй меня. Хосок бредит. Кай поджимает губы, поднимая глаза к потолку. Смешной сюжет любовника.

End of flashback

Смелости не хватило до сих пор. Ведь таких, как Юнги, не забывают.

запись в дневнике

Я, правда, в какой-то момент старался не думать о тебе, любить тебя, забыть.

Но я сдался, лишь вспомнив, как прикасался к тебе. Сдался, вспомнив теплоту твоих объятий, твою любовь.

Эти воспоминания о тебе — единственное утешение.

Прости, что не перестал скучать по тебе.

Дни сменяются ночами. Ночи рассветом. Рассветы — утром. Утро закатами. Круговорот, от которого заёбываешься. Морально устаёшь от солнечных зайчиков, которые пробиваются через щели. Устаёшь от холода, одиночества и крик чудовищ, которые прячутся в углах комнат. Бессмысленная жизнь, ускользающая сквозь пальцы. Кружится голова. Так бывает. Так — это когда жизнь меняется кардинально из-за одного конкретного человека. Видишь отдельные оттенки в палитре ярких красок. То, что не замечал раньше, начинает казаться самым прекрасным. Из-за одного человека. Влюблённость — детские чувства, которые со временем укрепляются настолько, что ничем не пробьешь. Влюблённость — бесконечно. Влюблённость — боль, пустота, отчаянье, грусть, депрессия, стресс, разные виды психических расстройств. Та самая другая часть. Когда одни видят чёрную обложку книги, а ты видишь красную. Не всем дано понять. Хотя даётся сложнее уравнений синусов и косинусов, тангенса и котангенса. Дальше идут непонятные формулы, когда из тупых «x» и «y» надо решить пример, и в конце вывести определённый ответ из цифр. А ты попросту не знаешь, что это, хотя другие решают за пару минут. Это не тупизм. Просто не понимаешь. Не дано понять. Сложно. Также, как и учителю, например, анатомии, который старательно часами объяснял свой предмет и просит рассказать про каждую кость, а ты знаешь лишь про пару штук, хотя их целых двести восемь. А у тебя трещины на каждой кости. Такие мелкие-мелкие. Идиотизм. Сны схожие с паранойей. Хосок что-то непонятно мычит, кутаясь сильнее в одеяло. Проклинает солнечные лучи, которые разбудили. Музыкальное пение птиц. Чик-чирик. Тяжёлый выдох, говорящий: «я устал». Не остаётся ничего, кроме как скинуть с себя одеяло и потянуться на матрасе. Босые ступни касаются холодного пола. Разряд по всему телу. Ленивые шаги и беспорядок по всей комнате: разбросанные вещи то тут, то там, разбитая ваза, исцарапанные стены. Хосок притормаживает, когда осколок задевает кожу ступни. Пухлые губы складываются в тонкую полоску: Хосок морщится от лёгкой боли. В голове сквозит: «разбитое само причинило тебе ответную боль». Печально. Хосок еле, кусочек за кусочком, пазл за пазлом, себя собирает с последней встречи с Юнги. Медленно. Осторожно. Чтоб не было больно, как в прошлый раз. А Намджун — дурак! Принёс в вазе букет полевых ромашек. Спустя семь лет. А Хосок… с ума сошёл. Битый час испепелял ромашки, затем швырнул об стену, собрал все ромашки и выкинул в балкон. Засыхать. Ничтожество, не иначе. Осколок достают и бросают куда подальше. Кровь струится — игнорирует. Горячий душ приводит в норму. Капли блуждают по спине, бегают туда-сюда, щекочут, пока долбаный час стоят и не двигаются. Кожа краснеет под горячим напором. Хосок зачёсывает рыжие волосы назад, опускает взгляд на руки. Противно. К боли со временем привыкают. А смириться с: «не касайся» — сложно. Рыжие волосы вытирают полотенцем, двигаясь к балкону. Хосок открывает наспех стеклянные двери, впуская утренний воздух в дом. Вздыхает облегчённо, прислушиваясь к чириканьем птиц. Ветер играется с рыжими волосами. Мир виднеется чёрно-белым. Будто в один миг становишься монохроматиком. Нужно отыскать своего реагента. А реагент в тебе не нуждается. Так и продолжаешь жить в серебристом мире. Жуть. — …должен поступить заказ, — проговаривает один из подчинённых, Хосок не слушает — бьёт должника прямо в нос, превращая лицо в мясо. Вокруг много крови. Пару трупов и запах пороха. Скулёж и едва слышное: «прошу, не надо». Охрана переглядывается между собой. — Господин Чон, — окликают. Хосок моргает, глядя на крепко сложенного амбала перед собой. — Слушаю, — строгий тон, а бить не прекращает. — На сегодня всё, — тихо басит охранник. Чон кивает, разжимая кулак. Подхватывает автомат с пола, выпуская бойню патронов на должника перед собой. Лицо выражает бездушность и равнодушие. Патроны кончаются. Хосок опускает автомат, глядя на то, что натворил. Лицемерное «Господин Чон». Ццц. Сто тринадцатое по счету убийство. Убийство, которое хотели совершить. Осознанное. Хосок убивает каждый раз, когда хочет совершить самоубийство. Тупой угол — убивая других, не убьёшь себя. Жить без Юнги — вот настоящее самоубийство. Тридцать отверстий от пуль. Хосок вскидывает брови, затем разносит истеричный смех по помещению. Охранники вновь переглядываются между собой, пожимая плечами. — Ты ведь являлся человеком, — смеясь, проговаривает Хосок, глядя на того, кого ранее убил, — забрали твою человечность, трус. Смех похожий на Джокера. Точно с ума сошёл. Психика раздроблена. Все привыкли. Отсмеявшись, Хосок вытягивается. Стирает улыбку с лица, смотря на одного из подчинённых. Тот ёжится от пляшущей жестокости в черноте глаз Господина Чона. — Вычистите здесь всё. — Есть. Хосок бросает автомат на пол, выходя из подсобки. Чёрное полотно неба и ни единой звезды. Пустота. Едва слышимый запах лаки страйка по периметру. Путь до дома быстрый и непонятный. Сон накатывает, усталость быстро ложится на плечи. Хосок бросает пиджак у коридора. Брюки кидает на кожаный диван в гостиной, а белоснежную рубашку — на кресло в спальне. Накидывает на голые ноги серые треники. Выключить ночник лень. Усталое тело ложится на матрас, накрывая себя одеялом. Сон окутывает в свои лапы. Хосок резко просыпается, когда слышит копошение и непонятный громкий звук. — Намджун, я убью тебя, — зло шипит Хосок, отбрасывая в сторону одеяло. Встаёт, направляясь в сторону гостиной. Замечает тень в проёме балкона. — Намджун, ты еблан? — хмурится, двигаясь к тени. — Какого хуя ты опять пришёл? Намджун — правая рука, который иногда любил заглядывать ночью к боссу. Рот приоткрывается. Ноги отказывают ходить, прирастая к полу. Глаза широко раскрыты, пленят к своей черноте. Глупый орган сужается, затем резко толкает толчками кровь, заставляя бешено колотиться. Звук отчётливо слышен в ушах. В проёме стоит Юнги. Его Юнги. Мятный мальчик. Это сон? Смотрит на Хосока кофейными глазами, одетый во всё чёрное. Лишь волосы мятные — единственный светлый оттенок в палитре. Я правда вижу тебя? Хосок мотает головой, жмуря глаза — прогоняет паранойю. Оно и ясно — сложно поверить. Тело слабеет, начинает мелко дрожать, когда мятный мальчик не уходит. Не исчезает. Юнги делает неуверенный шаг в его сторону. Взгляда не отводит. Останавливается на расстоянии вытянутой руки. Эти жалкие сантиметры, причиняющие боль. Юнги губу нижнюю закусывает. Хосок взглядом прослеживает — искусанные. Вновь заглядывает в глаза, замечая расширенные зрачки. Сердце колотится сильнее. На выдохе, чуть низким голосом: — Юнги. Душа моя.

«Влюбляйся в меня, пока существует бесконечность».

Раздробление. Распад. Юнги смотрит. Сквозь душу, пронзая глупый орган. Смотрит, разрывая на части до боли любимыми кофейными глазами. Хосок сдерживается, чтобы не заскулить. Сдерживается, чтобы не сократить эти ебучие сантиметры и сгрести в охапку. И… никогда не отпускать. Надышаться. Вновь почувствовать себя живым. Скучал. Как же дико скучал! — Юнги, — срывается с уст повторное. Как красив. Как завораживает. Такой… такой родной. Невероятный. Единственный и неповторимый. А эти глаза… смотрящие с нотой грусти. С невероятным оттенком морских волн и белой пеной. Сводят с ума и будут сводить, сколько бы времени не прошло. Хосок не дышит. По телу жар распространяется диффузно. Юнги моргает, разрывая зрительный контакт. Опускает голову. Такой невинный и маленький. Крошечный и милый. Кулаки сжимаются интенсивно. Влюблённость творит невероятные вещи. Гость, проходит мимо хозяина дома. Дыши. Глаза сами прикрываются, скрывая черноту. «Acqua Di Gio». От Джорджо Армани и запах никотина лаки страйк. Хосок задыхается — в раю. Под веками глазные яблоки ходят ходуном. Короткие ресницы чуть дрожат. Я слышу твой запах — мысли. Юнги добирается до кожаного дивана, медленно опускаясь на него. Не смотрит в сторону Хосока. Молчит. — Я хочу кое-что спросить, — отрезвляет, заставляя распахнуть глаза. Юнги на него смотреть боится, иначе, всё покатится к чертям. — Можно? — совсем тихо. Ты уже.

Ты скучал по мне?

Очень.

Хосок разворачивается. Блеск луны блуждает по загорелой коже, бросая тень на половину части тела. Юнги замечает это краем глаз — сухо сглатывает. Нельзя. Давать. Слабину. Это же не иллюзия? Не сон ведь? Пусть будет так. Хозяин дома медленно направляется к гостю. Взгляда не отводит с фарфорового лица. Опускается на пол, напротив Юнги. Поза лотоса. Наблюдение. Дыши, дыши, дыши. Смотри. Голова склонятся набок. Хосок смотрит заворожённо. Так влюблён до сих пор. Наблюдает, как подрагивают пушистые ресницы. Ловит на расстоянии чуть сопящее дыхание с приоткрытых губ. Эти губы мягкие, пиздец как нежные. Хосок знает, пробовал их вкус сотни раз. Гость глаза не поднимает, пустым взглядом блуждая по своим дырявым джинсам. Прекрасен. Как же прекрасен. Хозяин дома даже не моргает, наблюдая чёрт знает сколько. Пальцы покалывают. Слишком высокая ставка. Лунный блеск на молочной коже играет. Очерчивает лёгкий румянец на впалых щеках, большие круги под глазами и… звёзды в расширенных зрачках. Бросает тень ресниц на щёчки. Лишиться ума — самое верное решение в это мгновенье. Жажда. Дикая. Хосок хочет касаться. Ласково. Обезумел. — Это действительно ты? — тихо спрашивает, будто боится спугнуть момент. Поднимает ладонь: в царапинах, засохшей крови и содранных корочках, — чтоб колена коснуться. Одёргивает себя. Не имеет право. У Хосока множество вопросов. А ответов на них нет. К чёрту. Ведь его мятный мальчик здесь, рядом, сидит на диване, в его доме. И разве сейчас должно что-то иметь значение? Нет. Абсолютно. — Так я могу спросить? — Мин поднимает, наконец, свой взгляд. Хосок задерживает дыхание, всматриваясь в кофеин напротив, и поебать на всё. Лишь бы эти глаза всегда смотрели на него, неважно: издалека, вблизи. — Спрашивай, — мелко кивает, взгляд не отводя. Всё происходящее бутафория. Хосок подушечками пальцев проводит меж полосочек папиллярных узоров на ладони в нетерпении. Мин опускает взгляд на сцепленные в замок свои руки, нервно жуя нижнюю губу — прослеживают. По крови течёт раскалённая магма. — Просто назови причину: почему ты бросил меня? Вопрос, которого избегает сама Вселенная. Уродство. — У меня нет ответа на твой вопрос, — ловя расширенные злые зрачки. Сердце быстро-быстро бьётся. — Почему? — шёпотом, лаская душу. Потому что я люблю тебя. Чёрт, идиота кусок. Морское чудовище. Хосок сдерживается, чтобы не прикрыть уши. Чтобы не слышать свой скулеж: — Ты не должен находиться здесь. Никто не должен знать, что ты здесь. — Прогоняешь меня? — тихо и спокойно бросает, вскидывая брови. — Нет, не совсем… То есть, — этот обречённый тяжёлый вздох. Сердце сейчас остановится. Хосок запускает тонкие пальцы в рыжие волосы, оттягивая у корней. У Юнги в глазах боль проскальзывает. Невероятно. — Просто знай: я никогда не смогу назвать причину, почему ушёл. — Бросил, — мгновенно исправляют. Ты меня не простишь. Я знаю. Зрачки, полностью съедающие глаза. Юнги чувствует, как тихо себя теряет, не отрывая взгляда от Хосока. По коже бегают крупные мурашки, дыхание начисто сбито. У Хосока в глазах — целая вселенная бликов и проснувшееся море после долгой спячки. Выкрученные до сломанного тумблера острые чувства. Надрывный выдох. Глаза в глаза. Немые сообщения. Хосок отбивает пальцами ритм по колени. Трогает душу. Это завораживающе, когда сидишь напротив человека, без которого дышать не можешь, и мысленно обнимаешь. Крепко. Юнги должен ненавидеть Хосока. Уйти из жизни и больше никогда не появляться. Вот, чего на самом деле заслужил Чон Хосок. Тишина, нарушаемая искренними взглядами. Громкое молчание. Весь мир засыпает. Хочется ласково провести по чуть румяным щёчкам и в губы выдохнуть: «Я никогда не смог бы прогнать тебя, слышишь? Как я смогу это сделать? Пожалуйста, будь рядом, как сейчас. Мне будет достаточно, если ты вот так посидишь со мной. Просто… не уходи». Оба молчат. У Юнги кулаки сжимаются, когда ловит зрачками натренированный рельеф крепких мускул, хитросплетённые ручейки вен и косточки ключиц. Здесь одного «хочу» недостаточно. Намного глубже и больнее. Гость медленно поднимается, проводя ладонью по лицу, смаргивая наваждение. Воздух вокруг сгущается: вся эта ситуация давит. — Неужели я не был достоин хотя бы расстаться с тобой по-человечески? — негромко спрашивает, будто в этой темноте из-за угла за ними кто-то наблюдает. Кто-то непорочный, непонятливый, рушащий чужие судьбы. Хосок крупно вздрагивает. — Неужели я не был достоин объяснения? «Это я не достоин тебя. Я не достоин твоей бесконечности. До сих пор не понял, дурачок?» — шепчет сознание. Почему так сложно? Почему игнорировать чувства больно? Почему нельзя бросить себя, своё прошлое и уехать туда, где нет печали и боли? Туда, где есть только настоящий ты и любимый человек под боком? Вся загвоздка в том, что куда бы ты не пошёл, берёшь себя с собой… Нельзя послать себя нахуй и пойти к кому-то другому. Это сродни нереальности. Дикость. Хосок встаёт, поворачиваясь спиной. Тело чуть дрожит, возможно, от слов пришедшего гостя или от беспомощности. «Не все истории имеют счастливый финал», — грубый, противный голос на репите, пробирается сквозь толщу мыслей. У Хосока нет даже сил попросить прощения за причинённую боль. Прощение ничто не изменит. Затем поворачивается, низко склоняя голову. И… резко замирает в тишине ночной, шумно втягивая животом воздух. Маленькая татуировка между указательным и большим пальцем, на левой ладони. Маленькая ромашка. Сердце пропускает несколько ударов. Как же хочется прикоснуться. Провести мягкими подушечками пальцев по ней, прижаться тёплыми губами, оставить миллиарды поцелуев. Шепнуть: «прости и останься». Околопсихологический бред шизофреника. Смешно до истерики. Ромашковое тату, которое обещал набить Юнги одним зимним вечером, после их медленного секса. Хозяин дома глотает вставший ком поперёк горла, слова даются тяжело: — Ты ничего не услышишь от меня. Уходи.

«Чувствуешь?

Чувствую что?

Как я исчезаю?»

А в ответ острыми лезвиями, прямо в центр сердца: — Я ненавижу тебя. Больно зверски. И снова: — Я. Ненавижу. Тебя. Это та боль, которую ни словами, ни действиями не описать. Застрелиться бы прямо сейчас, лишь бы не слышать эти слова из уст любимого. Хосок качает головой, рухнув на пол. Подтягивает коленки к груди, в них же лбом утыкаясь. Повышает голос: — Не говори так. Юнги усмехается. Повторяет: — Я ненавижу тебя. В ответ качают головой, прикладывая руки к ушам. Я тебя ненавижу — это всё, чего достоин Хосок. Как и хотел. Как и желал. Эти болезненные слова оставляют множество отпечатков на теле, скребутся, грызут изнутри, поглощают. Хосок игнорирует поступающие всхлипы, ком поперёк горла и новую порцию слёз. Выкрикивает: — Замолчи. А когда поднимает голову, видит перед собой пустоту. Мятный мальчик ушёл так же, как и пришёл… Незаметно. Тихо. Без единых следов. И видимо больше никогда не придёт. Бред? Ццц. Похоже на пустоту. Т-шш. Рыдания не прекращаются. Тише. Успокойся, Хосок. Тук. В себя прийти героический поступок. Спокойнее. Весь спектр эмоций, закутывающий с ног до головы. Толстый жгут, который ползет по телу змейкой. Невидимые руки добираются до горла, сжимая, перекрывая путь к дыханию. Хосок судорожно втягивает воздух и выдохнуть обратно не может. Пытается, но дышать нормально не получается. Тело падает на пол, встречаясь голой спиной прохладного пола. А в голове: надрывные стоны, тихий плач и скулёж. На репите: «глубжесильнеебыстрее». Это не прекращается. Бледные руки ползут по кубикам пресса. Хосок выгибается, когда ощущает рыхлые раны на теле. И… истошный крик разрывает барабанные перепонки. — Мне больно… — выворачивает наизнанку. Всё тело болит. Стоны в голове не прекращаются. — Прошу остановись. Не останавливаются, не щадят. Хосок переворачивается, скребя ногтями пол. Чувствует привкус лаки страйк на собственных губах. Мотает головой. Пытается прийти в себя. Не получается никак. Хоть руками уши прикрывай. Это невыносимо. Кислород не поступает в лёгких. Я хочу грёбаной тишины. — Замолчи, замолчи, замолчи, — голос в голове становится громче. Хосок руками свое горло сжимает, разжимает. Ума лишился. Вспомнить функции дыхания не может, вздохнуть. «Давай же, глубже. Дай попробовать твои губы. Бесконечно вечно». Выкрикивает, на грани безумия: — Замолчи. И впервые слушаются. Стоны прекращаются. Бледные руки с тела исчезают быстро. В лёгких поступает кислород. Опять? Снова? Это прекращается? Проходят минуты. Тело не двигается, лежит ни живой ни мертвый. Проходит десять минут. Силуэт поднимается, усаживаясь. Юнги из мыслей не исчезает. Проходит пол часа. Час. Срываются. Встают с нагретого пола, хватают ключи от Lamborghini Aventador, пулей вылетают из дома, забыв надеть куртку. — Не смейте, твари, — телохранителям припечатывает. Те слушаются. С оглушающим шумом срываются с места и едут на всей мощности семьсот лошадиных сил, выжимая все соки. Хосок не видит перед собой ничего, кроме пустой асфальтированной дороги, ночного неба, предотвращающего бесконечный дождь и… кофеин глаз. Катается бешеным псом, сорвавшемуся с цепи, уже несколько минут по кругу. Не в себе. Бредит: — Юнги, Юнги, Юнги, — на повторе. С шумом тормозит машину посреди пустой дороги без намёка на единую душу, достаёт из бардачка пистолет-глок и выходит из неё. По загорелой коже бегут мурашки от ночной прохлады. Наворачивают круги по дороге. На щеках — засохшие дорожки от слёз. Грудь распирает. Ощущение, будто вырывают позвонки. Медленно, чтоб отчётливо боль чувствовалась. Дико неприятно. Хосок поднимает пистолет ввысь к тёмному небу. Вместе с вылетающими пулями из неё раз за разом кричит. Срывает голос, но опять выкрикивает: — Юнги. Чёрт бы побрал эту ебаную влюблённость. Больно, сука. По щекам вновь стекает солёная вода. Перед глазами мутнеет. От обломков костей остаётся лишь порох боли. Хосока ненавидят. Как и должно было быть. Как есть. «Прежде чем забыть твоё имя, я вспомню о тебе».