Враньё, любовь и пекарня.

      Маринетт слишком много врёт, во всём и всем. Когда улыбается и когда смеется, когда ведет себя так, словно всё в порядке, и когда говорит, что слишком много дел, отнекиваясь от предложений о прогулке. Она чувствует, как с каждым словом, далёким от правды, всё больше и больше утопает в этой грязи, но уже не в состоянии, чтобы что-то с этим сделать. И едкое чувство, что ей больше не выбраться, язвами распространяется по сердцу. Хоть прижигай, хоть вырезай, ложь никуда не делась.       Она так много раз хотела рассказать всё, о чём болит душа, и столько же пыталась, но слова подменяли в голове, и опять враньё. Круг замыкался, чтобы повториться.       И сколько же Маринетт надеялась, что хотя бы кто-то услышит её крик во всепоглощающей тишине, но никто и внимания не обращает, и даже Алья не замечала, как громко вымаливают о помощи её потухшие глаза.       Они ведь уже давно не такие ярко-синие, давно не горят той беззаботностью и счастьем, лишь красные от недосыпов и жгучих слёз. Так неужели, все настолько слепы? А, быть может, всем так плевать, и они меняют реальность на привычную иллюзию, в которой Маринетт всё такая же?       Кто уж знает ответы, тот точно не скажет ей о них, и она замолкает. Так внезапно надламывается последняя возможность быть услышанной, и Маринетт Дюпен-Чен теперь улыбается и беспардонно врёт, больше не надеясь быть спасенной. Она больше не страшится сгорать, переступая порог комнаты, и поспешно клеить остатки из пепла — стало таким же обыденным, как почистить зубы.       Уже не больно. Боль перестала быть полосой, а вклинилась фоном. Фонит где-то на задворках, бьет по голове тупым предметом, и это так привычно.       — Принцесса?       Нуар сидел здесь с несколько минут и всё ждал, когда Маринетт обратит на него внимание. Она упёрлась взглядом в небо с россыпью тысяч звёзд, иногда подрагивала, когда ветер обволакивал голые плечи, и жмурилась, когда глаза слезились. Он поджал губы, не зная как подступить к ней, чтобы не напугать. В прошлый раз это обошлось немалым синяком на её бедре, сходящим с недели две, а ещё смачным ударом между его накладных ушей.       Кот тихо подходит к ней, становясь по левое плечо, и машет рукой перед её лицом: — привет!       Дюпен-Чен резко поворачивает голову на него, дергается, рефлекторно делает шаг назад и — куда без этого? — спотыкается об собственную ногу, пятясь в попытках сохранить равновесие.       — Поймал! — улыбается Нуар, успев ухватить Маринетт до того, как она окончательно запуталась в ногах. — Ты в норме?       — Вроде, — она испуганно смотрит на него, такими большими глазами, и, кажется, даже не дышит. Ей кажется, что стоит ей только шевельнуться, как рука выскользнет из лапы Кота и она шлёпнется на пол, попутно разбудив весь Париж.       — Тогда, замурчательно! — Кот легонько тянет её на себя, ловя в свои тёплые и большие объятия. Маринетт улыбается и обнимает его в ответ, сжимая ладошки в кулачки.       С ним было легко, пусть и ему она врала при любом удобном случае, но предпочитала называть это — маленькой недосказанностью во благо. Да и он не задавал каких-то провокационных вопросов, только слушал и делился своей болью в ответ. Никогда не пытался залезть в те уголки её души, в которых его не жалуют, а если случаем и набредал, то понимающе улыбался и переводил разговор в другое русло. И это было совершенно не похоже на того наглого, не отлипающего напарника, которому хоть кляп в рот засунь — не заткнется.       И тогда он открылся ей с новой стороны, пусть и каламбуры остались старые. Маринетт, именно Маринетт, обожала их, хоть иногда и давала ему меж накладных ушей. Она считала их смешными, правда, они не звучали так ужасно во время обычного разговора, как это обычно бывает в разгар битвы. И в какой-то момент, эти каламбуры и несносная нуаровская персона стали близкими не только для Леди Баг, но и для её настоящего «Я». Они не спасали друг друга, не пытались вытащить из этих могил, собственноручно вырытых, но были маленьким глотком свежего воздуха средь запаха сырой земли и сгнивших корней. И это ей нравилось, это её устраивало.       — Надеюсь, тебе не стало хуже, покаместь меня не было? — он наконец-то выпускает Маринетт из лап, склоняет голову на бок и пристально смотрит за её поведением.       Кот знает, что она опять умолчит большую часть, что ему вряд ли когда-то услышать от неё правду, но по-прежнему отчаянно надеется докопаться до истинного обличия подруги. Он не давит, нет, ни разу, но всегда понимает, когда настоящее недосказано, и делает вид, что не замечает. Быть может, когда-то Нуару хватит смелости, чтобы спросить, но сейчас ему думается, что не стоит. Это может разрушить их дружбу, и тогда он и вовсе будет сидеть в неведении о той, которая дорога для него в двух обличиях.       Адриану Маринетт никогда и ничего не рассказывала, отмахивалась и отмазывалась, а с Нуаром всё было неким проще. Нет, он естественно понимал, что Агрест важен ей не меньше, ведь за последние несколько лет они неплохо сблизились. Она перестала заикаться перед ним, это было таким достижением для неё и радостью для него, а ещё, ещё! не краснела, не пугалась его как огня и не спотыкалась!       И тогда Адриану казалось: да вот, лишь рукой подать, и Маринетт сможет открыться ему полностью, но, в итоге, закрылась только сильнее. И он не понимал, что не так, она ходила мрачнее самой тёмной дождевой тучи, была так непривычно молчалива и больше не улыбалась так широко, как раньше. Она продолжала звать его другом, гулять с ним и Альей с Нино, но это уже была не та Маринетт. Не та смелая и уверенная Принцесса, которую он запомнил, как Кот, и не та жизнерадостная и счастливая одноклассница, которую знал Адриан.       — Нет, — она машет головой и выкручивает пальцы, опускает взгляд — врёт.       — Маринетт, — на выдохе начинает Кот и кладёт руки ей на плечи, — я знаю, что ты по каким-то причинам не можешь рассказать мне всего, я уважаю это, но, — теряется в словах, прикрывает глаза, не знает, правильно ли будет это ей говорить? — Извини, просто если ты чувствуешь себя плохо, то просто скажи, я помогу, если это будет в моих силах.       — Кот, я, — легкие спирает воздух, так не вовремя она давится им, очередная ложь становится комом в горле. Больше нет сил врать, нет сил улыбаться сквозь ту всепоглощающую боль. — Ты прав, мне не то что плохо, мне просто гадко. От себя, от этого мира, и я не могу разобраться, кто подводит друг друга больше. Ей хочется выть на луну, выдирать волосы клочьями и кричать.       — Я будто чужая для всех, и для себя, в том числе. Я не знаю, куда деться, чтобы почувствовать себя нормально, в какой угол мне себя засунуть?       Кот молча смотрит на неё. Он становится свидетелем, как по швам трещит её сердце.       — Спаси меня, прошу. Я просто хочу почувствовать себя дома, — Маринетт запрокидывает голову, стараясь не разрыдаться. Внутри всё жжет, и хочется вывернуть органы наружу. — Я, мне, чёрт, — она истерически посмеивается с самой себя и шмыгает носом, крутя головой, — мне так много хочется тебе рассказать, но я не могу даже подобрать слова. Это так сложно.       — Всё нормально, — он рывком поддается к ней, обнимает крепко-крепко в попытках забрать её боль, — не торопи себя.       В воздухе стынет лето, над головой светится огромная луна и где-то вдалеке маячит Эйфелева башня. Всё должно быть таким беззаботным и счастливым, но не стало. Этот воздух спирает легкие, луна напоминает об одиночестве среди хохочущей толпы и Эйфелева башня уже давным-давно не место для романтики.       Маринетт хочется отмотать время назад, где ей четырнадцать, выйти из дома хотя бы на пять минут позже. Не столкнуться тем утром с мастером Фу, не застать Адриана за партой днём, не взять тот зонт вечером и не думать о нём ночью. Быть может, тогда бы она не была разбита, не пыталась бы клеить себя из осколков.       Она делает глубокий вдох и легонько отталкивает Кота от себя, подходит к перилам, облокачиваясь на них, и поднимает голову наверх.       — Давай просто посидим? Я правда хочу рассказать тебе всё, но не могу, — Маринетт с мольбой в глазах смотрит на него и кусает нижнюю губу, — по крайней мере, не сейчас. Дай мне время, и ты узнаешь обо всём.       — Как пожелаешь, Принцесса, — он улыбается краешками губ и становится рядом, — когда ты будешь готова, я буду рядом. На крыше пекарни виднеются два силуэта, болтающих о чем-то совершенно неважном. И это самое важное, что есть в этом городе.

*

      Сегодня, как вчера, позавчера и неделями раньше, выдалось паскудным. Не спасало мороженное, не помогали друзья со своими шутками, не выручал закат. Маринетт ходила серым пятном средь болтливой Альи, смешного Нино и забавного Адриана. Она плелась за ними следом, правда пыталась поддерживать разговоры, иногда хихикала, но совершенно не чувствовалась. А они словно не замечали этого.       — Я, наверное, пойду домой, — неуверенно, переминаясь с ноги на ногу, говорит Маринетт. Нервно смеется, поджимает губы и чешет затылок, тупя взглядом в камушек на асфальте.       — Я проведу тебя, мы далеко отошли от пекарни, — вызывается Адриан. Видит, как она пугается этого предложения, вытягивается её лицо и открываются губы, чтобы возразить.       — Не надо!       — Ещё как надо, подруга, — Алья кладет руки на плечи Дюпен-Чен и Агресту, — не заставляй меня переживать, ведь знаешь, что бывает, когда ты забываешь мне написать, что вернулась. А ты, — она наклоняет голову в её сторону, смотря на Маринетт из-под лба, — обязательно забудешь.       — Думаю, вам её лучше не злить, — смеется Нино, — а то армагеддон будет.       Маринетт глубоко выдыхает, понимая, что ей не отделаться от этой участи, и сдается:       — Ладно, — с кошками, скребущими на сердце. Она надеялась, что будет идти одна, что ей удастся избежать расспросов, которые так резко начал устраивать Адриан, но судьба — один большой прикол. Абсолютно не смешной, совершенно отвратительный.       — Вот и отлично! — Сезер набрасывается на Мари с объятиями. — Пока, моя хорошая, ещё спишемся.       Солнце пропадает за горизонтом, небо — ярко-оранжевое, переплетающееся с голубым над макушкой, и лучи отбиваются в окнах слепя. Двое друзей идут вдоль дороги и неловко молчат. Адриан пытается придумать, как завести разговор на ту тему, что так давно его гложет, а Маринетт мечтает, чтобы Париж удивительным способ стал короче в три раза, ну, или время ускорилось в столько же.       Уж лучше она будет чувствовать себя неловко, нежели вновь соврёт. Уж лучше это удушающее молчание, нежели вновь разбить себя на тысячи осколков.       — Мари? — Агрест тормозит и хватает её за запястье. — Постой, пожалуйста.       — Что? Зачем? — она сжимает руку в кулак, нервно осматривается по сторонам и хочет сбежать. — Я спешу домой, идём. Пожалуйста.       — Я вижу, что с тобой что-то не так, — Адриан сильнее сжимает пальцы и с мольбой смотрит на неё, — расскажи мне, что тебя тревожит. Я переживаю за тебя, Маринетт, мне больно наблюдать за тем, как ты увядаешь прямо на глазах.       Эти слова выбивают землю из-под ног, застревают противным звоном в ушах и селятся комом в горле. Маринетт испуганно бегает слезливыми глазами по фасадам домов, по мимо проходящим людям, старается ухватиться за что-то, лишь бы не смотреть на него.       — Ты можешь доверить мне абсолютно всё, если тебе нужна помощь, то ты только скажи, я сделаю всё, что надо.       — Я знаю, Адриан, — она жмурится и прячет лицо в изгибе локтя, — и мне самой больно от того, что я ничего вам не рассказываю, но так правильно.       — Кто сказал, что это правильно? Правильно то, что ты чувствуешь себя отвратительно? Или то, что из-за этого ты теряешь сама себя? — Агрест обнимает её, в точности как Кот. Его не волнуют люди, что удивленно смотрят на них, что некоторые даже перешептываются, сейчас это такая мелочь. — Ты должна понять, что в жизни нет времени не договаривать и не доверять.       — Ты не понимаешь, — Маринетт всхлипывает, — это всё куда сложнее, чем тебе может показаться.       — Так объясни мне, я пойму и приму, чтобы ты ни сказала.       — Я не могу, не сейчас так точно, — её голос срывается на шепот. Кажется, даже воздух вокруг давит на неё, что вот-вот и она упадет на колени, больше не в силах подняться.       — Когда ты будешь готова, я буду рядом.       После этого они шли не обмолвившись и словом, держались за руку и кусали губы. А потом и не заметили, как уперлись в пекарню с погасшим светом. Возле входа стояла пара подростков, крепко обнимаясь. И эти объятия были самыми нежными из тех, что видел этот город.

*

      Адриан откидывается на спинку дивана, закрывая лицо ладонями. Вдыхает полной грудью и слишком шумно выдыхает посреди постоянной тишины. Не слышно Плагга, не слышно ветра и шуршащих листьев за окном.       И он не понимает, как мирился с этим раньше и как мириться сейчас. Это все давит на него так сильно, что голова вот-вот взорвется к чертям.       — Плагг?       Ответом послужило ничего, словно обращение разбилось о стены.       — Плагг, чтоб тебе камамбера больше в жизни не видать!       — Чего тебе? — квами сонно отзывается где-то позади. Он зевает, закрывая рот лапкой, и с трудом то открывает, то закрывает глаза. — Ты время вообще видел, а, дурень?       — Как мне ей помочь?       — Себе помоги, а то у тебя с головой явно не лады, — бурчит котёнок и снова зевает. — Я спать, чего и тебе советую. Спокойной ночи, идиот!       Лицо Адриана вытягивается в негодовании. Он подходит к квами и хватает за хвост, легонько сотрясая его:       — Завтра твоя порция камамбера уменьшается втрое, и скажи спасибо, что вообще остаётся.       — Ты как вообще разговариваешь со старшими? Имей уважение, а! Я вообще-то тебя на несколько миллиардов лет старше!       — Не заслужил, — Агрест щурится и нагло улыбается, но всё-таки отпускает Плагга. Тот мгновенно отлетает от него и брезгливо отряхивается. — Если хочешь свой сыр в обычном количестве, то помоги мне.       — Это попахивает шантажом.       — Лучше, чем твой сыр.       Плагг бубнит себе под нос что-то нечленораздельное, подлетает к Адриану и складывает лапки на груди:       — А ты на мой сыр не смей ничего говорить. С ним никаких проблем нет, в отличии от твоих любовных драм.       — Маринетт моя подруга. И очень близкая, между прочим, и это нормально, что я переживаю за неё.       — Ах вот как это теперь называется, — квами заливисто, даже немного издевательски смеётся, — дру-ужба, ну да.       Адриан смущённо отворачивается, пряча пунцовые щёки. Вот что-что, а Плагг, даже будучи сонным и под угрозой остаться без сыра, остаётся Плаггом с его привычными подколками.       — Ты не в ту сторону уходишь, — Агрест хмурится в попытках выглядеть строже, — как мне ей помочь? Она никому не рассказывает, что с ней. Я уже не знаю, что делать.       — Отстать от неё, как тебе? Она не маленькая девочка, сама знает, что к чему. Если не рассказывает, может, так действительно нужно? Не думал, что ей наоборот хуже от твоих натисков?       — А, э-э, — Адриан глупо хлопает глазами, — не думал.       — Вот и я о том же, — Плагг закатывает глаза и тяжело вздыхает, крутя головой из стороны в сторону, — ты — безнадежный дурак, Адриан.       Агрест ничего не говорит в ответ, сделал несколько попыток, как ясно — провальных, открывая рот и закрывая, словно рыба, и плюхнулся обратно на диван. Большими глазами упирается в кроны деревьев, чьи ветки кренятся от порывов ветра, и теряется в мыслях. Плагг, кажется, даже слышит, как двигаются шестеренки в голове и вот-вот пойдет пар из ушей — уж настолько озадаченным Адриан выглядел.       Квами даже не старался растормошить его и выбрал вместо этого сон, от которого его беспардонно оторвали.       И незамедлительно оторвут вновь, буквально через пять минут, стоило ему лишь начать засыпать. Адриан выслушает тысячу проклятий, получит столько же агрессии и гневных взглядов в свою сторону, но пообещает равное тому количество камамбера, и Плагг заткнется, не будет же он возражать против любимого лакомства.       Из комнаты Агреста выпрыгивает Нуар, судорожно оглядывающийся по сторонам, и быстро скрывается средь крыш, растворяясь на полотне ночного неба. Он бежит так, насколько ему хватает сил, едва ли не перецепляется за дымоход, не уследив куда направляет шест, и чуть не сваливается в один из них.       Всё его сознание за пределами него самого, все действия машинальны, отточены за годы, что они борются за спокойствие Парижа, и он вспоминается только, когда оказывается на её балконе.       — Маринетт, Мари! — тело в агонии, лёгкие словно в тисках и сердце готово выпрыгнуть из грудной клетки, но Кот упорно зовет её. — Маринетт!       Он должен ей все рассказать. Она должна знать, что никогда не была одной и никогда не останется. Что ради неё, Луны, светящей даже самыми мрачными ночами, он готов рассыпаться на все звёзды во вселенной. В этом городе нет ничего важнее, чем она и его любовь к ней.       — Кот?       Нуар мгновенно поднимает на неё голову и, в один шаг преодолев расстояние между ними, обнимает её.       — Что-то случилось? Ты в порядке? — она испуганно водит руками по его телу, ища рану, и немного успокаивается, когда понимает, что он цел.       — Я люблю тебя, — резко выпаливает Кот и сжимает Мари сильнее, словно боясь, что она сбежит после этих слов, — и хочу, чтобы ты знала, что не одна. Что у тебя всегда есть и буду я, что я готов пойти на все, чтобы ты была в порядке. Я сделаю всё, чтобы так оно и было, Маринетт.       — Котёнок, — тихо шепчет Дюпен-Чен.       — Просто разреши мне остаться, даже если ты не можешь ответить взаимностью.       — Кот, посмотри на меня, пожалуйста, — он так и делает, а она обхватывает его лицо ладонями. — Я не знаю, как ты примешь эту новость, и примешь ли вообще, но ты имеешь право знать всю правду. Я — Леди Баг.       Вначале сердце пропускает удар, делает кульбит и, ударившись об рёбра, падает в пятки. Из лёгких вытолкали весь кислород одним ударом под дых. В ушах — звон, в голове — взрыв от работающих шестерёнок, складывающих такие очевидные вещи.        « — Люди слепы!» — однажды сказал Плагг, и только теперь Адриан понимает весь смысл этих слов. Он тоже был слеп, когда не обращал внимания, что Маринетт пропадала так же, как и он, и в те же самые моменты.       Два плюс два оказались очевидно четыре, и Нуар улыбается во все тридцать два.       — Тогда я разлюбил тебя, чтобы полюбить снова, но ещё сильнее, Миледи, — он подхватывает её руку, целует в тыльную сторону ладони и смотрит счастливыми глазами из-под лба.       — Ты даже не разочарован, что под маской все это время была я?       — Мари, ты прекрасна, и я никогда не буду разочарован в тебе. Да, мне надо немного времени свыкнуться с тем, что я так долго не видел очевидного, но в этом нет твоей вины. Я думаю, что и тебе потребуется время, чтобы принять обе и сопоставить обе мои стороны, если ты, конечно, хочешь знать, кто под маской.       Маринетт немного колеблется. Этот вечер уже изменил её жизнь слишком круто, готова ли она окончательно разделить всё на «до» и «после»? Тогда ответственности в два раза больше, тогда уже намного стыднее будет смотреть в глаза настоящему Нуару, а не тому, что под маской, тогда всё, что она знала о нём, приобретёт совершенно иной смысл, как и то, что он о ней. Готова ли? Хочет ли?       — Хочу, — решительно отвечает она, но вся решимость куда-то девается, когда Кот произносит:       — Плагг, обратная трансформация!       Маринетт закрывает глаза руками и затаивает дыхание. Назад уже пути нет, но сделать последний шаг слишком страшно.       — Если хочешь, то я могу трансформироваться обратно, вдруг ты всё-таки не готова, — он боится. Боится, что разочарует её, что она отвернётся от него, что отвергнет чувства, несмотря на то, что их настоящие личности в хороших отношениях.       — Нет-нет, — Дюпен-Чен машет одной рукой, а вторую попрежнему держит на глазах. Делает глубокий вдох, настолько что едва ли не давится воздухом. И раз, два, три.       — Адриан?       — Сахарок? Адриан заводит руку за затылок, чешет его и неловко улыбается.       — Он самый, — Агрест жмёт плечами, — ты как?       — Отлично, — истерично хихикает Маринетт, — вот только, жизнь пошутила над нами как-то очень не смешно. Я отказывала тебе из-за тебя же, а ты мне из-за меня же.       На крыше пекарни виднеются два силуэта, доносится смех и вспоминаются самые неловкие моменты. Они влюблены, молоды и есть друг у друга. Отныне она не будет врать, а он никогда не позволит ей чувствовать себя одной.