Они учились жить

У Разумовского в двадцать четыре года стартовали самые первые, даже, кажется, серьезные отношения. Он пришел к ним осознанно, взвесив все «за» и «против», обдумав каждый шаг и каждое свое ощущение с этим человеком — это вы хотели услышать?! Неее, не так всё было. Хотя, что вам рассказывать вы всё и так помните. Аня просто появилась, прошлась ураганом, выцепив из пучины переживаний, постоянных тревог и одиночества, а потом всё само закрутилось. Сережа даже не понял этого, на самом деле, — просто Гром стала настолько близко, настолько рядом, что кажется она жила с ним всю жизнь. Сережа не понял, когда стал так резво брать инициативу в свои руки по отношению к какому-то человеку: брать за руку, целовать ночью до опухших губ, учиться ухаживать и заботится, учиться по-настоящему быть мужчиной, коим в его представлении всегда был Олег. К слову, голос друга в голове наставником ходил след в след, мол «Сережа, я тебя учил». А Гром сама не привыкла к этому ко всему, хоть в душе знала, что теперь девушка она любимая и чья-то. Она невольно краснела из-за «Моя Голубка» на всю квартиру. Боже, да она пунцовая становилась и медленно, стараясь не показывать румянец, шла на кухню. А Серегу это веселило, а внутри щебетали весенние птицы. Ему нравилось своими тонкими пальцами поднимать Анин подбородок и зацеловывать каждый сантиметр этих алых щек, а потом чувствовать на языке привкус «шоколада» — теперь он Гром покупал только такую гигиеничку. А губы. Губы-то какие у нее, да Разум таял просто. Они мягкие всегда, пухлые, проводишь пальцами по ним, мол случайно, вскользь, а так приятно становится. Он целует их утром, когда просыпается, целует, когда уходит на работу. Перед сном, в ту пору пока они милуются на ночь, зацеловывает до влажных следов. За тот месяц, что они гордо носят клеймо «пара», ребята точно могут сказать: любят они друг друга безумно, до дрожи в ногах. Теперь в этой игре участвуют оба, что позволяет в дни прохлады, в дни, когда жизнь становится бренным существованием, спрятаться друг за дружкой, не выпускать никого из этого рая спокойствия. В этих отношениях они партнеры. Любящие, заботливые и верные друг другу партнеры. Из-за этого даже в них самих что-то поменялось, что замечали сотрудники, коллеги. Гром появлялась в участке довольная, с расцелованными губами, как майская кошка, плывущая на облаках любви. Добрее стала к остальным, даже снисходительнее. Аня из «мента» превратилась в настоящую девушку-весну. Даже забавно было наблюдать за тем, как она больше не отвечает колкостью на колкость, не берет сверхурочно, а ещё никогда не занимает выходные дежурствами. Прокопенко несколько раз вызывал её в кабинет для любопытного: «Ну и кто это принц-счастья?» Аня включала «дурочку» и открещивалась от назойливой идеи начальника, посылая в отмазку «Так весна же на улице, вот и цвету». А в этот момент в груди ходуном металось сердце, ведь в голове всплывали картинки её «рыжего счастья» Тоже самое было у Разума. Как-то на совете директоров, Серый задумался, начал размышлять, куда бы пригласить Гром, чтобы ту удивить, а в ушах отдавался «белый шум» его сотрудников. Этот замечтавшийся ребенок, который в голове уже прокрутил, как Аню в Париж отвезет, так бы и сидел молча, якобы слушая удивительно-интересную презентацию маркетологов, пока все не замолчали, уставившись на начальника. В этот момент неловко было всем, а Сережа глуповато хихикнул, извиняясь за запинку, мол «задумался». А в микро-наушнике разрывалась Марго: «Сергей, у вас повысился пульс, вам плохо?» Ему так и хотелось ответить электронной помощнице, что ему хорошо, до одури замечательно, потому что именно сейчас Разумовский перед глазами видел Аню, которая собиралась перед ним на работу с утра, расхаживая по дому в одном полотенце. И как в той свадебной клятве: «И в горе, и в радости», Сережа с Аней вместе абсолютно всегда. Раз о клятвах речь зашла, то свою Разум держит. Об Ане заботится настолько сильно, насколько хватает собственных ресурсов. Каково было удивление, когда Гром узнала, что Разумовский водит машину сам и теперь гордо забирает её с работы. Конечно же, машина стоит за две улицы от участка. Конечно же, он берет самую непримечательную машину из своего гаража. Всё, как Аня скажет, пока она дома. С конспирацией Разум был согласен, ухмыльнувшись, когда Аня смущенно завопила: «Хочешь, чтобы потом все СМИ пестрили, что Сергей Разумовский встречается с ментом?». Серега сразу заявил, что ему плевать, по большому счету. Всё равно кто-то, да узнает, но Анна нервничала, беспокоилась, а это было важнее, поэтому парень её слушал. Он заботится о ней, даже тем, что следит за собой, ведь Гром беспокоится за каждое доброе живое существо на этой земле, в особенности за него. С того самого вечера она стала звонить ему ещё чаще: «Ты пообедал?», «Не ешь ту буйду у тебя в автоматах», поэтому Сережа ел то, что было по мнению Гром полезным. А по поводу работы, Разум подошел к решению проблемы радикально — чуть ли не на письменном приказе было установлено: Аня должна появляться дома вовремя, ведь график у полицейских нормирован, что означало — в семь, как штык, дома должна быть; Аня должна не опаздывать на ужин. А ещё противопоказано лезть на рожон, ведь тогда Серей грозился запереть Гром у себя дома с компанией Марго. Она похихикала, но дома вовремя появляться стала. И вообще Сережа подбивал ту на отпуск, якобы «Давно пора, голубка». И вот в один прекрасный вечер Аня вваливается домой, с растормошенной макушкой, запыхавшаяся, с «Медовиком» в руках, но счастливая и довольная говорит: — Отпуск И в этот момент от радостных новостей Разумовский крепко-крепко её обнимает, до хруста позвоночника и слышит кряхтящее «Ты меня сейчас удушишь». Этим же вечером они чаю попили с тортом, потом лежа в кровати планы на Анин отпуск пообсуждали и увалились спать в обнимку. Гром залезала во сне на Разума целиком, устраивала голову на груди, закидывала ногу на его, и обнимала поперек живота, громко сопев, как ежик. Он и не против, прижимает даже ближе. Его социальная дистанция с Анной пропадала, её хотелось сжимать в руках, обнимать до синяков и никуда не отпускать, её хотелось вечно рассматривать, пока она безмятежно спит, её хотелось касаться. Также и в этот вечер, когда она мило посапывает, Сережа смотрит на нее, закинув одну руку за голову, размышляет об одном очень важном деле, которое нужно сделать, пока у Ани свободны дни, и она окрылена отпуском. Эрмитаж. Они должны пойти в Эрмитаж. Он ей обещал. На следующий день Гром заинтересованно следила за тем, как Сережа нервно подергивает в руках телефон, выжидая каждого звонка, потом, когда трель мобильника по всей квартире жужжит, разговаривает про выставку и аренду. Вот что-что, а этого Аня немного не улавливала. Так первый день отпуска и прошел, они просто сидели дома, смотря телик, а вечером с очередным звонком, когда Гром уже хотела начать возмущаться, Сережа приложил к её губам палец, и в этот раз звонок был последним. Он после него весь радостный ходил и с улыбкой, а майор непонимающе таращилась, на что Разум кратенько, тихо, мол счастье любит тишину, заявил: — Я снял на три часа Эрмитаж. Помнишь, мы хотели… — тут его прервал женский визг, в звуке которого Аня зацеловывала мужскую щеку, повиснув на шее. — Подожди, что? — вдруг остановилась Аня — Снял Эрмитаж? — Ну да, — Сережа вскинул плечами, будто обыденность, — Я хочу тебе всё показать, без людей. Только я и ты. Гром в ступоре, сидит и с глупой улыбкой умалишенного смотрит на Разумовского. Ей в голове набатом била мысль о том, что ей одной, а точнее ради неё сняли целый Эрмитаж. Она вроде бы понимает, что нужно поблагодарить, но слова, черт бы их побрал, закончились. Она как рыба безвольно на берегу глотала воздух, и ещё чуть-чуть она бы стала барахтаться: — Но зачем? Мы же могли… — в горле пересохло. Аня считала, что недостойна всего того, что с ней происходило рядом с Сережей. Не достойна подарков, которые Разум делал при первой же возможности. Не достойна цветов, которые сменялись одним букетом на другой — парень всегда дарил ромашки. Большие, белоснежные с яркими желтыми сердцевинками. Ей казалось, что она не достойна его, потому что он «гений», «филантроп», «миллиардер». Он для неё «герой», а она же совсем обычная — не модель, не гений, не богатый инвестор. Аня — майор, просто майор. — Нет, не могли, — Разум притянул её к себе за руку — Я же обещал тебе, что всё расскажу. Вот и расскажу. И вот это «Я же обещал» добивает Гром окончательно. Ей разрыдаться хочется только от того, как он это сказал — уверенно, сильно и совершенно иначе, не раздумывая, а уже прекрасно зная. А Сереже в радость делать так, чтобы у любимой воздух в легких заканчивался. Она в такие моменты без оков остается. Она в эти моменты настоящая, та, которую он так сильно любит и, кажется, жить без неё не может. И весь этот хитроумный план, это представление для неё одной, ведь Разумовский помнит, как красиво та улыбается, как до дрожи в животе приятно и заливисто смеется. Он всё это помнит, и моменты эти хочет умножить в геометрической прогрессии, чтобы Аня жила счастьем, чтобы она жила той жизнью, которой заслуживала. Он хочет, чтобы она жила, а не существовала.

***

На следующий день Сергей ускакал на работу, чмокнув сонную Гром в губы, и ляпнул: — Машина будет в два, собирайся… И только входная дверь легонько хлопнула, девушка завизжала на всю квартиру непонятно даже от счастья или от горя. Но визг был громкий и пронзительный, а женские губы расплылись в глупой улыбке — всё-таки от счастья. Она зажмурилась, всё ещё не веря не одному происходящему событию в её жизни. Слезы счастья текут на подушку, ведь всё это — сказка. Приторная, хорошая и по-детски добрая сказка. У Ани в груди бешенным ураганом метались эмоции, потому что она просто не знала, как реагировать. Ей опять хотелось разрыдаться от счастливого комка в груди, хотелось впасть в истерику и рассмеяться от простого умиротворения и долбящей по ушам мысли: «У тебя всё хорошо. Ты живешь жизнью, которую давно хотела». Окрыленная, радостная, она точно полетела на кухню, поставив чайник, потом заскочила в уборную, включив набираться ванну. Сегодня нужно быть красивой, женственной — сегодня, наконец-то, можно быть собой. Никаких перемотанных бинтами рук, удобной одежды для бега за шантрапой. Сегодня можно надеть платье, подкрасить ресницы и распустить пшеничные волосы. Только бы Серый знал, что задумала Аня, его бы нужно было откачивать всей областной командой кардиохирургов. Боже, да даже если бы и намек словил, всё равно бы схватился за сердце. Гром он видел разной: в любых состояниях, в любом внешнем виде, но платья были под каким-то особым табу, хоть Аня их и любила. Внутри теплилась надежда, что сегодня случится это, и отчего свернуть с дорожки под названием «Безоговорочно влюбится в Гром» больше не получится. Да и не хотелось особо. Знаете, отношения умеют учить быть раскрепощенным, поэтому Анна Константиновна включила какой-то забытый ранее режим. Неловкие, практически незаметные на первый взгляд, движения кистью по собственной шее тонкими пальцами изящной ладони. Когда пританцовывала, готовя завтрак, качала бедрами и выкручивала восьмерку. Она всегда закусывала губы пока читала, но теперь это было иначе, черт возьми. До заветного «Я люблю тебя, Гром» Аня лишь прикусывала их и отпускала, а теперь захватит клычком, который на удивление очень острый, долго-долго так сидит, а потом медленно прокатывает всю пухлую губу сквозь зубы. Сережа смотрел на это шоу и просто так по-человечески охреневал, стыдливо пряча глаза в телефоне, когда Гром невинно смотрела на него, якобы ничего не понимая. Разумовский подумать не мог, что перед ним сидит покорительница сердец всего факультета. У него в голове не укладывалось: «Да как же так?». Жесткий, беспринципный мент, «гроза» всех криминальных элементов, и тут перед ним воссоздается образ Ани мягкой, манящей и очень притягательной. Разум всё ещё сидел в полном шоке и пытался угомонить обжигающе горячие легкие, которые гнали по телу колкую взбудораженность. Однако, как-то внегласно они приняли решение двигаться к следующему этапу. Они может быть и приняли, но стояли как вкопанные, на том же самом месте, ничего не предпринимая. Может быть, да когда-нибудь… Скоро. Ответ я вам дам такой. Совсем скоро. А пока лишь суетливая беготня по всей квартире с замотанным на голове полотенцем. Потратила Аня в целом часа четыре, никуда не торопясь и делая каждое приготовление для себя любимой. Платье было, легкие босоножки есть, кулон с голубкой, который в один прекрасный вечер на шее застегнул Сережа, и пальто для вечера. Гром во всеоружие ждала заветного сообщения. Адреналин в это время выжигал нормальную температуру крови, поднимая уровень всех тех ощущений, о которых Аня не вспоминала давненько уже. Сердечко стучало как оглашенное по стенкам грудной клетки, звуки его отдавали прямо по вискам. В горле из-за волнения пересыхало, и слюна выделялась в особо крупных количествах. Вдруг раздается трель мобильника, что заставило Гром немного вздрогнуть, а на дисплее «Водитель ждет». И профессионал, заботливо нанятый Сережей, ждал внизу. Он помог Анне, приоткрыв дверь на заднее сиденье. Вел шофер мягко и плавно, видимо и вправду профессионал, или же Гром настолько витала в своих переживаниях, что не обращала внимания. Снаружи, у Ани лишь легонько подрагивала ножка и потели ладони. Внутри же была ужасная тряска всех инстанций души — проверка Роспотребнадзора нагрянула, а всё было расшатано и не готово, вот так это ощущалось. В ответ, Аня только громко дышала, пытаясь забыться в мелькающем городе, который виднелся из окна. На полном автомате, почти бессознательно, копошась, Анна вытянулась стройным силуэтом из заказного авто. Она даже не обращала взор на внешний вид машины бизнес-класса, полностью погрузившись в себя. И тут, точно по щелчку, перед Аней «царская» картинная галерея в прошлом, на сегодня второй корпус Эрмитажа. Девушка в последний раз поправила платье, пряча взгляд в полу, аккуратно оглаживала струящуюся ткань ладонями. Ноги, как некстати, стали немного подвывать в туфлях, каждый раз норовя расслабится. Разумовский стоял на крыльце за колонной, пока не подавая знаков о своем существовании. Он жадно разглядывал то, как Гром суетливо волнуется о собственном внешнем виде. И кажется, спустя пять секунд, сердце его замирает, перед этим пропустив несколько ударов, из-за чего Марго опять начала бить тревогу, на что Разум шикнул «Замолкни». В данный момент Сережа видел наяву то, что многим даже не снилось, не являлось под кайфом, не стучалось в стекло, как завещал великий «Сплин». Он невольно прикрыл рот рукой, продолжая глазеть. Именно «глазеть», ни в коем разе не рассматривать. Было жуткое желание разглядеть каждую деталь, каждый новый завиток любимого образа. Аня такая женственная в своем платье, как фарфоровая статуэтка балерины. Легкий шелк красиво обрамлял каждое выигрышное место её фигуры, коих Серега невольно пытался пересчитать на пальцах — не хватило десяти. Аккуратный вырез, открывающий тонкие и желанные ключицы. Небрежный пучок, посаженный низко, освободил для внимания длинную девичью шею. У Гром была поистине военная выправка — держалась она вся выпрямленная, как тростиночка. Пальто, которое прямым кроем легло на платье, защищало от сквозящего ветра, который набирал свои обороты в вечернем Питере. Женские античные плечи вздрагивали от каждого сильного порыва — Аня впервые мерзла. Сережа решил, что будет время молча понаблюдать за возлюбленной, а пока надо сократить вероятность Аниной болезни. В этот миг они встретились глазами. От удивления, или же от некой неожиданности персиковые женские губы приоткрылись, а в глазах плескалось воодушевление, приправленное предвкушением. Всё в ней замирает, а сама она становится точно невинной девочкой, которая так бескорыстно любит своего гения. Брови от искренней радости чуть вскакивают, а лицо принимает обличие чуть ли не детского. Разум беззаботно улыбается, а в голове вертится что-то непонятное. Мысли вроде присутствуют, а вроде бы они и затихли, что ничего не понятно из-за их шептания. Но одна ярко выбивается и переворачивает всё нутро, тянет за каждую ниточку души, мягко подогревая любовь: «Моя девочка» Как-то назойливо и по-издевательски своим баритоном посмеивается Олег в голове: «Сам-то веришь?» Верит, и ещё как верит, ведь в большее ему верить не положено. Аня перед ним стоит вполне реально, улыбается, счастливо хлопает глазами и всё ещё подрагивает от морозного ветра. Сережа резко хлопает себя по лбу, быстро спускаясь с лестницы. Заторможенную своим же состоянием, сгребая в охапку её ледяные ладони и зацеловывая каждую косточку, ведет в заветный Эрмитаж. Она смущенно хихикает, жмуря глаза от подступающей к щекам краски. Главное желание сбывается прямо у нас на глазах. Блуждая по каждому разделу коллекции русских монархов, они держатся за руки, не расцепляя ни коим образом. Для лучшего усвоения рассказа Сережа организовал два фужера дорогого шампанского. Всё для них в этот день. Никаких людей, лишь громкий и четко построенный рассказ Разума, настоящего ценителя искусства, и искрящиеся великим, каким-то будто ненастоящим, восхищением, Анины глаза. Но нет, она удивлялась каждому слову наяву. А где-то внутри играла гордость, что только ей позволено иметь в экскурсоводах Сергея Разумовского, от этого она хитро ухмыльнулась, пока последний не видел. Ей уже нравился этот день, даже если Гром не догадывалась о продолжении. Аня, подобно ребенку, впервые вышедшему на улицу, поднимала голову наверх и разглядывала. Разглядывала всё то, что забыла из далекого детства, разглядывала барельеф из каррарского мрамора, паркет, блестящий некой янтарной благородной желтизной. Гром умела созерцать и видеть красоту, недосягаемую для простого ума. Она умела замечать мелкие мазки художников, филигранно-точную работу архитекторов и скульпторов. Аня точно стала бы лучшим искусствоведом, которого только знал Питер, не пойдя та в академию МВД. Они долго-долго брели по залам каждой эпохи искусства, наконец-то дойдя до Италии, которую Сережа так любил. Их встречала «Лоджия Рафаэля», и тут Аня ахнула и сжала мужскую ладонь крепче, протянув свое долгое ожидание: — Боже, — шепнула она сквозь неприкрытый восторг — Их-то я и ждала. Сергей внимательно внимал каждому новому вздоху, когда Гром вновь подняла глаза, заметив фрески, обрамленные позолоченным мрамором. Девушка медленно кружилась вокруг, часто оглядываясь на Разума и, сияя, улыбалась. Мягким взглядом улавливал каждое хрупко-плавное движение, дожидаясь, когда пройдет та самая эйфория, чтобы продолжить рассказ, но тут Аня с упоением начала вещать: — Чем больше смотришь, тем больше хочется их видеть, — Гром цитировала Екатерину Вторую — остановившись перед первой картиной из сюжетов. — Наверняка, ты всё знаешь, — она вдруг стушевалась, умолкнув. — Нет-нет, продолжай, — успокаивающе взглянул на «голубку» Сережа, подбадривающе обхватив женскую ладошку. Разумовский знал об Итальянском разделе всё то, что мог и не мог, столько книг об этом за его плечами, столько раз он выходил в Эрмитаж, даже ни раз подумывал поехать в столицу всего этого прекрасного — в Ватикан. Но Гром он хотел выслушать — ему интересно, до ужаса, пробирающего, интересно. И только начала она свой длинный рассказ про «Библию» в фресках, символизм каждого сюжета «Ветхого» и «Нового» завета, как только она рассказала про одиннадцать лет работы Кваренги над каждым эпизодом, Сережа начинал млеть. Он думал, что Аня может разбираться в чем угодно, но «Лоджии» были чем-то объективно неизведанным в ней. Гром рассказала абсолютно всё, не упустив ничего важного, иногда даже добавляя то, что Разум, думал, придержать на следующий раз. От восторженности в глазах вся «Библия в картинках» начинала плясать. Будто чувствуя некоторое счастье, на фресках стали двигаться фигуры. В этой лоджии царила атмосфера полной гармонии, мешаемой с любовью. В танце ленивых поцелуев, обворожительных улыбок и трепещущих касаний кружились оба, постоянно оглядываясь друг на друга, дурачились и забывали о том, что где-то за прекрасными воротами реальная жизнь. Они здесь и сейчас — чувственно касаются родных ладоней, влажно прижимаясь губами к губам. За этим гордо наблюдала «Дама в голубом» Гейнсборо. Им даже показалось, что она подмигнула, отчего влюбленные не смогли сдержать смущенного смешка. За этой некой марципановой умиротворенностью двое не заметили, как три часа испарились во временном пространстве, а мужские руки помогали натянуть пальто на женские плечи. Уверено, поблагодарив за великую возможность сотрудников, Сережа сжал в кисти всё ещё холодевшие Анины пальцы. На улице мерзло. Теперь скрывшееся за розовыми облаками солнце не пригревало, погружая северную столицу в преддверье ночных заморозок. Аня с Разумом поспешили спрятаться в личном авто программиста, который остаток дня хотел не быть зависимым от персонала. Его приторно-лукавая ухмылка на водительском сиденье давала понять, что это далеко не конец их вечера.

***

Разум водит машину не хуже собственного водителя: плавно, не превышая скоростной режим, следит за всеми знаками, лишь иногда заходя за отметку в восемьдесят километров в час — «мент» внутри Ани визжал от счастья. Но ей было сейчас даже не до этого: в машине воцарилась тишина, они молчали… Это не долго, не мучительно и не тревожно. Влюбленные глаза встречались мимолетно и легко, с привкусом прекрасной неги внутри. Гром смущалась, Сережа следил, слушая милое бурчанье: «Смотри на дорогу». А ему всё ещё до приятного узла в груди хочется наблюдать за легким румянцем на женских щеках ранее непоколебимой девушки. Аня цвела и распускалась прелестными бутонами чувств и красоты. И прискорбно это было или же совсем обыденно, но Разум впервые девушку хотел. Хотел всю, до последней капли. Испить её, как самое дорогое вино, которое опьянит с первого глотка. В силу своей тревожности и боязни быть назойливым, Сережа мог позволить себе касаться Ани лишь легонько, двумя мерзлыми и бледными пальцами, ощущать ими вечно горящую изнутри кожу, которую он не мог сравнить с шелком. Нет, это совсем не тривиально — у Гром кожа иная, в разных частях тела ощущается по-разному. Ладони, кисти и кожа на пальцах всегда шероховатые, в микроскопических порезах, царапинах и ссадинах. Костяшки покрыты многочисленными шрамами, которые в успокаивающем жесте Разумовский притягивал к губам, прикрывая глаза от некого блаженства. Ночью, когда души едины, когда они сами обнажены до предела, гений бережно дотрагивается до нежной кожи голеней и бедер: как бы мысли он от себя не гнал, но ноги были самым ужасно-манящим в Анне. Разум думал, что это чисто интерес художника, но нет, хотелось прикоснуться, потрогать, пожимать, ощутить на пальцах покрывающуюся мурашками плоть. Он ощущал в этом всем действе ритуал — то, что может успокоить в любой непонятной ситуации. Это то, что в пору сбивчивых внутри головы мыслей, может успокоить ураган, наводнение и подступающую к глотке тревогу. До этого даже признавать не хотелось, что у Разума разыгрался тактильный голод — он лезет, но боится сильно перегнуть; он хочет трогать жарко, рьяно, но всё ещё боится. Аня девочка, которую надо уберечь, в том числе и от себя. Хоть кого-то он должен уберечь. А Гром сама в нирване забывается в медной роще, перебирая пальцами пряди. У нее желание руками внутрь проникнуть, растормошить ещё один рой из новейших ощущений, под ребра залезть и душу себе забрать. Желание — брать-брать-брать, пока есть возможность. У неё у самой голод по эмоциям, голод по касаниям, голод по эйфории, приводящей к забвению. Все эти шесть месяцев — забвение, которое в сердце варит покой. Они больные оба, на всю душу и голову. Последняя вообще иногда съезжает, и периодически в ней течет крыша — приходится латать. А душа у обоих исковерканная, неправильно интерпретирована обществом, заглушена в смятых простынях и ночных криках, но она есть, и она живет и пытается петь, так и Аня с Сережей: пытаются петь, вытянуть друг друга на чистый белый лист, пытаются помочь забыть то, что приводит к тремору коленей. Разумовский улыбнулся внутреннему голосу, которой опять принял облик Волкова. Тот говорил размеренно и с упоением: «Аня — лучший вариант, который мог тебе достаться, Серый. Она хорошая, даже слишком. Со своими тараканами, но она хорошая. Она мне нравится» Будто без одобрения друга, что-то в Сергее бы поменялось. Даже если «нет», то Разуму чисто плевать, и именно тут он готов пойти против Волка. И раз уж мы поворошили старое, достав оттуда Олега, то Сережа вспомнил их желанное место, которое было только их, предназначенное для того самого забвения. Он тут подумал: Аня будила в нем страсть и будила жизнь — это делал и Волков. Они оба первоклассно его спасают из какой-то неведомой тьмы. Они оба семья. У них у всех должно быть особое место… Весь этот мудреный план привел к одному недолгому звонку, после чего спокойным голосом Сережа сказал: — Голубка, не хочешь сбежать из города? Серые радужки окрасились в бледно-розовый из-за солнечной стороны, а зрачки округлились, рождая женское недопонимание: — А есть такая возможность? — Да, — Сергей переключил коробку передач, выворачивая на другую полосу — Я хочу тебе кое-что показать… Если ты, конечно, не против — Нет-нет, — как-то по-особенному счастливо-удовлетворенно выдохнула Аня, откидываясь на спинку сиденья — Поехали… Только серебристый седан выехал на открытую трассу, Сережа вдарил по газам. Теперь на дороге пусто, а стрелка спидометра движется к отметке сто восемьдесят. Правда не чувствуется это совсем — разморенная хорошим шампанским и приятной усталостью Гром слушала прекрасный рык дорогого мотора, чуть ли не засыпая от спокойствия. Раньше бы она била тревогу, мол, «Убавь газ», сейчас в Разуме она чувствует уверенность, ту самую опору, от которой она получала время на передышку, время на остановку, чтобы суетливо не копошится в беличьем колесе. Она чувствовала ладонь на своей, непривычно мужественно сжимающуюся — Серому нужен контакт с ней, как воздух. Ему нужно: кожа к коже, пылко-горящее к пронзительно-холодному, шрам к шраму. Они всё ещё молчат, думая о многовековом умиротворении, которое разбирает свои вещи в новой квартире их душ. Они молчат, потому что говорить им больше ни о чем не нужно. Они молчат, потому что всё и так чувствуют на периферии, на уровне квантовых частиц, на уровне любовных химических реакций. Они молчат, потому что говорить им надо влажными поцелуями, колкими прикосновениями, взбудораженными вздохами. Говорить им надо плоть к плоти, рука к руке, душа к душе…

***

Когда тонкая полоска закатного солнца еле виднелась в дали, серебренная BMW подъехала к блок-посту одного из многочисленных эко-отелей в Санкт-Петербурге. Самая главная задача таких мест отдыха — провести время с семьей, родными или любимыми, а самое главное на свежем воздухе, вдали от городской суеты. А в нашем случае совместилось всё: далеко от города проводим время с возлюблено-родными людьми. Из-за красивых видов и не совсем обыденной обстановки Аня заинтересованно оживилась, крутя головой и заглядывая в каждые передние стекла. Сережа довольно улыбался — заключил, что Гром явно понравилась его затея. Охраннику он показал специальный пропуск через окно, заезжая на частную стоянку. Мотор наконец заглох, щелкнули ключи и с особым трепетом Разум взглянул на Аню, которая с открытом ртом пялилась в свое окно. Его душу горячо грело её восхищение, её неподдельный восторг, который так просто и искренне выражался в сероватых глазах. Они искрились чистым светом доброты, а в душе сидел источник вселенской чистоты всей благодетели, которую Анна истощала из себя. Она всегда взрослая, вдумчивая, дальновидная и расчетливая, но после «Я люблю тебя, Гром» Разумовский видел то, что для всех под запретом. Он видел Аню ребенком, который смеется над какими-то глупостями; этот ребенок самозабвенно делится всем-всем-всем, что случилось за день; Аня искренне поддерживает Разума, сжимая в своих теплых ладонях плечи с простым «Всё будет отлично»; она радуется его победам как своим, и переживает за его неудачи, как за собственные. Он так и не понял за что ему такой, как Аня, в жизни встретился человек, и в груди всё ещё не пустеет желание сделать её самой счастливой. — Анют, пойдем, — большим пальцем он огладил запястье любимой. — А, — задумчиво Гром взглянула на него — Да-да, — она поспешила открыть дверь. — Торопыга, — Разум сказал это шепотом, выходя из машины следом. Они долго брели по главной аллее, которая освещена красивыми резными столбиками фонарей. Комплекс построен в сосновом бору, дарящий незабываемый и ни с чем несравнимый аромат елей, который своей свежестью саднил в носу, отчего Сережа с Аней сразу начали шмыгать, тихо хихикая друг на другом. Поодаль от дороги, из которой выходили маленькие каменистые тропинки, виднелись одноэтажные деревянные домики, светящиеся в сумерках светодиодной лентой. Они были не так далеко, поэтому с легкостью можно было разглядеть сидящие парочки на лавочках, которые жарили в мангале мясо и тепло обнимались. Ещё один дом заняла большая семья: молодые родители выглядели спортивными и радостными, и такие же беззаботно-счастливые по лужайке бегали дети, двое — мальчик и девочка. Разум смотрел на это всё с особо грустной улыбкой, иногда поджимая губы, но в голубых огнях отзывалось удовлетворение — простое и такое нужное ему сейчас, ведь это прямое доказательство, что он точно делает всё правильно. — Сереж, ты это хотел показать? — Аня, склонив на сторону голову, прижалась ближе к парню. Задумался, но всё ещё с горестной улыбкой продолжал смотреть на семейный дом: — У меня никогда не было такого, — не отводя взгляда от детей, Разум начал — В детском доме ничего подобного не было. Я человек, видимо, с невероятной удачей, раз я здесь. А не где-то. Я смотрел всегда на счастливых родителей и их детей, и меня внутри выкручивало от обиды, — он сглотнул комок в горле, унимая дрожь в голосе. — Я никогда не понимал, почему они любимы, а я один. — Гром крепко сжимала чужую ладонь, смотря с волнением на предмет собственного загнанного сердца. — Но я всегда хотел помогать людям. Это значимое место для меня, потому что это всё, — он очертил свободной рукой воображаемую площадь парка. — мой самый главный проект за всю жизнь. Тут, — его голубые глаза поднялись к небу. — Люди могут просто отдохнуть всей семьей. — вдруг он ухмыльнулся, прикрывая глаза. — Мы, когда с Олегом думали о том, что хотели бы обзавестись уютным местом, где-то в глуши, Волков всегда просил глушь с лесом и рекой. Он любил рыбачить и любил лес… Аня чувствовала себя чуть сконфуженно, она стеснялась, будто насильно залезла в чужую душу, от чего ощущала себя самозванцем. От волнения потирала рукой шею до красных полос и боялась что-либо сказать. Ей казалось, что любое слово нарушит момент квантового сближения их душ — прерывать весь этот беззвучный монолог не хотелось от слова «совсем». Об Олеге они всегда умалчивали, потому что внегласно знали, что тема для беседы не самая приятная своими воспоминаниями, ассоциациями, но, если бы не Волков, не встретились бы Аня и Сережа. Олег для Гром был каким-то эталоном доверия Сережи, ведь погибший был самым близким человеком её «рыжему солнцу». Но Волков был хорошим воспоминанием, лишь его смерть принесла убытки, и молчать о нем Сережа просто не мог. Он дорог ему до сих пор, и ему до сих пор его очень сильно не хватает, но, когда он был один это было больно, сейчас же Аня рядом и вспоминать о лучшем друге, брате — куда легче. Разум не хотел, чтобы Олег становился «табуированной» темой в их с Аней отношениях. Он желал о нем рассказывать, о том, как не всё в его детстве было плохо. — Я понял, что не хочу молчать о нем, — спокойно, чуть ли не радостно проговорил Сережа — И ты не молчи. Спрашивай. И первое, о чем молчать я не хочу, о том, что он был моей семьей, а теперь ей стала ты, Аня. Я всё ещё не понимаю, почему ты со мной. — немой вопрос, глаза чистые смотрят на нее с легкой улыбкой. Отвечать она не стала — просто остановилась перед ним, поправила тонкими пальчиками его челку, оглаживая прохладную кожу, и подтянулась к его губам своими, сквозь поцелуй улыбаясь. Она касалась нежно, почти невесомо, и очень трепетно, будто хотела передать все эмоции, которые с точностью передавали её любовь к нему. Разум руками блуждал по её спине, поглаживая каждый позвонок, остановив руки на лопатках. Только отстранившись, Аня усыпала мужское лицо россыпью мелких поцелуев, после которых остались влажные следы. Сережа жмурился и тихо-тихо смеялся, не отпуская Гром ни на шаг и крепко держав рядом. Как только мужские руки дали слабину, тело ускользнуло как материя, утягивая за собой. Гром тянула мужскую руку на себя, побежав вперед. На каблуках, сквозь болезненно отзывающиеся ноги, она просто бежала вперед так свободно и беззаботно, постоянно оглядывалась на Сережу, улыбающегося ей вслед. Аня была похожа на птицу дикую, которая летит туда, куда захочет. Сейчас она выглядела так, будто все оковы сброшены, стены порушены и никаких границ больше нет. Гром просто любит, забывая обо всех ненастьях в жизненной погоде. Пусть гидрометцентр врет им всем, а у Ани будет светить влюбленное солнце. Возле особого пустыря они остановились, все запыхавшиеся и ржущие из-за всей этой суматошно забавной ситуации. Они напоминали выпускников, которые сбежали впервые от родителей встречать рассвет только вдвоем. Будто он для нее сорвавшийся «батан», а она для него «самая красивая девочка класса». В общем, и сейчас Гром была его королевой, сегодня уж так точно. Серега заботливо осмотрел «голубку» после такой длительной пробежки на каблуках и тут же увидел переступающие ноги. Немного поразмыслив, Разум пришел к выводу, что Анна натерла лодыжки в своих босоножках. Он успокоил себя тем, что идти до дома осталось чуть-чуть, но Аня закусывала губы и шипела, приговаривая: «Зачем я их надела?» Именно тут Разумовский раздумывать долго не стал и просто принял ничего не подозревающую Аню на руки, подхватил её так, точно она перышко. Майор только минуты три осознавала, что её подняли от земли. — Сереж, я же тяжелая… — не тяжелая она, ни разу. Серый сам своих мыслей стыдится, потому что думал, что Аня тяжелее, а она на глаз килограмм пятьдесят весит. — Всё хорошо, не елозь! — он чмокнул ту в макушку, продолжая идти. Гром притихла и прислонила голову к мужской груди, обвив его шею кольцом рук. Она поглаживала пальчиками мужской загривок, щекоча чувствительную кожу там. А в это время Сережино сердце стучало мерно, успокаивая своим ритмом. Аня молча слушала и чуть ли не засыпала. Её губы расплылись в ухмылке, потому что у нее Сережка сильный «богатырь», смог её тяжелую поднять. А Разум подошел к миссии «донести Гром до кровати» крайне ответственно, потому что нес в руках самое хрупкое и самое-самое дорогое в его жизни. Он нес на руках её так же трепетно, как родители несут младенцев, так же трепетно, как ребенок несет подарок самому близкому человеку. И только так. Парень держал свою ношу крепко и не собирался выпускать, хоть и руки подрагивали — всё равно, он её сбережет, ну или хотя бы сбережет её ноги, которые и так пострадали. — Водил меня Серега, — «Ленинград» из её губ шел шепотом. — На выставку Ван Гога… В ответ Разум засмеялся прямо в женскую головушку, вдыхая какой-то новый аромат. Духи — это точно были духи, которых Аня раньше не носила. Ноты весны играли в парфюме, и, когда нюхаешь, чуть замираешь, и сразу всплывают в голове эти майские грозы, запах озона и тополиный пух, а ещё одуванчики, на которые Разумовский постоянно чихал. А тем временем вдалеке виднелся большой дом с панорамными окнами в пол, в котором горел еле заметный отголосок светильников. Сооружение стояло на отдельном острове, который был соединен крепким мостом. Рядом своя беседка и частный пляж, а впереди стоял пост охраны. Вся эта огромная площадь, принадлежащая этой ночью только им. Только они подошли к охранному посту ближе, Сережа кивнул людям на дверь, все еще неся свою красавицу на руках. Секьюрити по-доброму переглянулись друг с другом, обращая внимание на молодых влюблённых. Главный поприветствовал и вежливо пожелал: — Хорошего вечера, Сергей! Тот довольно улыбнулся, прижал Аню к себе крепче и ответил: — Благодарю… На этот весь фарс Гром прятала макушку под подбородок Разумовского, краснела там, стыдливо улыбаясь. Настроение было предвкушающим, что было странно, ведь тело требовало завалится спать. Но все же Аня — молодая девушка, а рядом Серый — молодой красивый парень. И вот из-за этого всего внизу живота поселились бабочки, которые щекотали все нутро лишь кончиками крыльев и будоражили кровь в жилах. От какого-то на вождения Аня терлась носом о мужскую шею. И, о, этот запах. Он пленил, завораживал и убивал наповал. Разум всегда использовал свой парфюм, который так искусно перекликался с естественным его запахом. Это была заводящая смесь из восточных масел, обжигающего виски с послевкусием липового меда. Разумовский пах сладко-горячо. У Ани сводило тазовые мышцы, кажется, она откопала личный сорт наркоты для себя, ведь она зависела. Очень сильно зависела от этого запаха. Такого простого, будто бы невинного действия Сережа не заметить не смог. От этого у него прострелило где-то в районе сердца. Его окатила огненная волна чего-то такого, что сам пока Сережа интерпретировал, как зарождающееся возбуждение. Парень всё ещё хотел свою голубку. Он гортанно простонал, поднял глаза наверх, открывая пространство шеи. Возбуждение было уже родившимся и окрепшим — оно встало на ноги. От приятного напряжения ко всему телу подступили новые порции сил. Аня воспользовалась моментом — юрко и колко прикусила гладкую кожу, немного просмаковав меж губами. Разум изо всех сил пытался идти спокойно, ведь такие выходки грозили Гром очень неспокойной ночью. Рыжий был рад, что она наконец осмелела, даже дразнит его, пока он пытается барахтаться на задворках сознания. Ему интересно стало, насколько сильно Анна долго хочет дурманить его голову, и вырвавшаяся фраза все сама подтвердила: — Я хочу тебя, — он выдал это горячим шёпотом над женским ухом, практически касаясь влажными губами чуткой кожи. — А? — играючи опять включила «дурочку», видимо она очень любит эту роль — Хочу тебя, Гром, — вот тут не послышалось ни разу. Говорил он это с особой уверенностью. И голос совсем другим стал — более жаждущий, более грубый и возмужавший. Это не тот мягкий голосок, от которого Аню тянуло в сон. Это тот зов, от которого в ней все замерло, точно вся работа органов остановилась, а душа затихла в ожидании. Непонятно нихрена было в ожидании чего, потому что у Гром паника — приятная, взбудораженная, паника. В ответ она мурлыкнула подобно мартовской кошке: так раскатисто, звонко и сексуально, четко звучала буква «р» во всем этом. От этого мужские ладони сжались на родном теле ещё крепче. А в голове идеей фикс стучало: «Хочу, хочу, хочу». Сережа хотел зацеловывать каждую выпирающую косточку, хотел оставлять на всем этом идеально скульптурном и прекрасном теле свои следы. Он хочет, чтобы они расплылись аккуратными, а может и не совсем, бордовыми пятнами. Он до дрожи в руках хочет сжимать её запястья, чтобы та аккуратным маникюром не царапала спину. Хотя… Плевать — пусть царапает, пусть кусается и стонет под ним. Он, правда, хотел аккуратно подвести к этому, но Аня сама требует своими легкими дразнящими поцелуями, играющими на затылке в волосах пальцами, и мелодичными постанываниями. И только стоило им зайти в дом, как Разумовский приказным тоном проговорил искусственному интеллекту: — Марго, затемни окна и приглуши свет, пожалуйста! — Какой ты, черт побери, вежливый?! — злобно-хохотяще говорила Аня. — Это я только пока. Где эта хренова спальня? — ругательство было таким неестественным, что Гром невольно захихикала — Давно тут не был?! — она и не подозревала, что ее может ожидать за такие колкие фразы. Серёжа утробно взвыл, когда до ушей донесся этот жужжащий смех, идущий из недр диафрагмы. Аня заводила всеми своими действиями: смехом, ненавязчивым касаниями, которые были очень просящими на самом деле, своей игривой интонацией голоса, своими мелкими насмешками. Вот это все было предохранителем гранаты, потому что чека ещё на месте. Пока на месте. От неожиданности, при входе в спальню, пара остановилась прямо на пороге, разглядывая комнату. Большая двуспальная кровать, окна, выходящие на веранду, ведущую к озеру, и тот самый приглушенный теплый свет. О Господи, даже якобы обычный свет переводил всю эту обстановку в ранг «интимной». Как только они оба поняли, что все эти недо прелюдия игрой не были, и никто, твою мать, не шутил всё стало чуть спокойнее, но эмоций ни на грамм не меньше. Разум бережно усадил Гром на край кровати и удалился с чётким приказом «Сиди тут». А у нее пупырышки по всему телу побежали. Стадо мурашек протопталось по всей поверхности. Она и подумать не могла, что Серёжа умеет приказывать. Это было дико, но ей также дико это нравилось. Да она готова была вечно слушать этот тон со стальной ноткой, её лишь немного потряхивало от новых ощущений. Гром громко дышала, пытаясь успокоить колыхающееся сердце внутри, потому что все эти игры и чувства доведут до приступа. А от одной мысли, что Разум далеко не мальчик, коим она его видела, у нее сводило тугим узлом низ живота, и ей хотелось взвизгнуть. Пока она лишь в тишине, нагнетающей особую атмосферу, рассматривала красивую и уютную комнату. В особенности ей нравился матрас — мягкий, упругий, спать удобно, а делать другие непотребные вещи и подавно. И Анна все поверить не могла, что буквально несколько минут назад говорила вещи, которые возводят всю смехотворность ситуации в высший уровень. Она точно пьяна сейчас, ведь помнит происходящее отрывками, через сквозящее в сердце возбуждение. А в голове снова: «Хочу, хочу, хочу». Она своим желаниям хотела дать подзатыльник, потому что она краснела и становилась похожа на королевского краба: — Спесь спала? — Разум говорил спокойно, устраиваясь на корточках между Аниных ног. Легким движением, точно делал это уже сто тысяч раз, стягивает босоножки с женских ног, отбрасывая орудия пыток куда подальше. А она, шипя, молчит, стыдно до потеющих ладоней, а вожделения внутри требует его касаний, которые она получала пять минут назад. Будто мысли читая, он трогает тонкое сухожилие на лодыжке, подтягивая натертую пяточку к себе. Сережа, обдувая повреждённые места, обрабатывает перекисью свежие мозоли. И так каждую болезненно отзывающуюся точку трогает бережно, слыша измученное шипение. Он успокаивающе приговаривает, точно, как с маленьким человеком: «Сейчас будет не больно. Потерпи»; руку держит крепко, чтобы женская нога лишний раз не дернулась. А от его взгляда, приправленного дымкой из самых сокровенных желаний, веет совсем не заботой. Голубые глаза совершенно в другом цвете сейчас под этой чертовой подсветкой — темные, притягательные, они отражали животный инстинкт внутри. И смотрит он снизу вверх, точно в глаза Анины смотрит, и началось… Глаза в глаза, Разумовский оставляет первый влажный след, прямо в ямке сустава. Он медленно целует, не торопиться, будто специально отыгрывается за каждый смешок Ани. Поднимается выше, а внутри от кипящей крови в жилах туманит голову, точно Гром хорошо накатила перед. Однако не одного звука она не проронила, стоически крепясь. Серёжа воспринял это как вызов, мол «попадёшь или нет?» Видимо, майор подсказала на уровне телесных знаков, ведь следующий прохладный поцелуй пришелся именно туда, где была отправная точка в пункт: «сорвало крышу окончательно». Аня сорвалась на долгий хныкающий стон, протягиваемый всеми связками. Поняв, что направление верное, Разум продолжил, ухмыляясь там внизу, точно хитрый лис. Теперь он для Гром не только «гений», а ещё и «хитроумный лис». А кожа к коже, ведь это то самое горящее тепло к колюще-холодному, ведь голубка определяла свою температуру как критическую, во все тридцать семь и пять. Кожа пронзительно приятно отзывалась на вереницу долгих мучительно прекрасных поцелуев. Разумовский сейчас — чертов змей. Гром очень хотелось отвести взгляд, потому что уже невозможно терпеть гнет его голубых омутов, но он приковал к себе, заморозил в одном положении, ни в право ни влево, никуда не сдвинешься. Резко, почти моментально, одна сладостная прелюдия закончилась и впервые Гром увидела Сережу, возвышающегося над ее фигурой. И он, дамы и господа, безоговорочно великолепен, что глаз не оторвать. Пиджака уже давно не было на нем, хотя Аня отчетливо чувствовала его щекой, когда они заходили. Все, после этой картины тире скульптуры Гром утекла в пучину своих бьющихся в виски желаний. — Серёж, если ты так и будешь стоять, я сделаю все сама! — растерянно, почти истерично умоляла она. — Скажи, чего ты хочешь… — это не просто игра, это не его прихоть, это его главное желание, поэтому он хочет знать какой его любимый человек. Он хочет знать, как довести голубку до забвения в собственных руках. — Хорошо. Она трясущимися руками притянула его ближе к себе. Сейчас Гром целовала жарко, самозабвенно, как-то трепетно терзая чужие губы и в это же время мужские ладони укладывала на нужных ей местах. Одну опустила на середину бедра, там необходим был холод, а другая спокойно устроилась на ее лопатке. Сама же тонкими ледяными пальцами стала расстегивать мелкие пуговички его рубашки. И только-только появилось место для разгона, ее влажные руки забрались туда, куда очень давно хотели. Огладили жилистую грудь, выводя круги на бледной коже, потом со скрипом белой ткани сжала мужские плечи. Первые отметины стали наливаться кровью — все-таки царапать она его будет. — Дальше? — уравновешенный его шепот над ухом. — Шею, — он вскинул брови, будто не понимая — Поцелуй мне шею. Сережа тянул удовольствие, как мог. Сперва он терся о мягкую кожу кончиком носа, точно пытался втереть самый родной запах на Земле. Потом, как будто зондируя почву, поцеловал там еле касаясь, как ребёнок, чтобы услышать удовлетворительный стон. А дальше он точно знал, что делал. Требовательно, иногда болезненно, но следом сразу заласкав каждое пятнышко, целовал каждый сантиметр. Разум хотел доказать, что Гром его, только его. И в знак этого будут на ней расцветать красивые алые розы. А они снова дыхание в дыхание, а под женскими пальчиками смятое одеяло. Всё, вот она дает добро на каждое его действие, пытается подтолкнуть к самому главному, а он все еще изнурительно ее мучает, черт бы побрал Сергея Разумовского. А его он и правда побрал, ведь так рьяно, жадно, до загнанного сердца прижимать родное до боли меж ребер тело можно только так. — Я могу? — тихо спрашивая, он натягивает легкий ремешок её платья. — Да-да-да, — вместе с ответами, она судорожно кивает. «Можешь» — думает она — «Кажется, сейчас ты можешь делать со мной все, что угодно» И он делает. Она только лишь легким дрожанием показывает, где нужно, где хочется больше, а где останавливаться вообще противопоказано. Они помнят смутно, как дошли до стадии, когда одежда валялась небрежной кучкой рядом с постелью. Аня вообще не помнит, когда так самозабвенно стонала от того, что кто-то просто оглаживает и чуть оттягивает грудь. Она теряет связь с миром живых, потому что уже давно реагирует только на требовательно-возбуждающие прикосновения и вот этот настырный голос, обрывает весь чертов длительный кайф. Сережа останавливается перед самым важным. А Гром по-детски умоляюще хнычет: — Пожалуйста… — Скажи это, — и опять это не его мелкая прихоть, он хочет быть уверен — Да, блять, Серый. Тебя хочу я. Хочу тебя внутри себя. Долго спорить он не стал. И эти слова взорвали в нем дымовую шашку, наполненную сладострастным желанием. Да в этот момент столько гордости в нем заиграло, что уверенность хлынула в действие. Аня это сказала… Его любимая сказала, что хочет его, всего, да боже, а что ему еще сейчас надо. Вот они — плоть к плоти разговаривают. Они перекликаются душами, жарко и мокро касаются губами, уже не целясь куда-то точно. Просто хочется втянуть партнера в себя, хочется пытаться утопить в собственном желании, заставить почувствовать, что рядом друг с другом им настолько хорошо, что никаких слов — только прикосновения, трение кожи об кожу, обжигающее дыхание, остающееся на теле маленькими каплями влаги. Ритм давно уже перестал быть ритмом, толчки настолько обрывистые, что пальцы на Аниных ногах сжимались от ярких вспышек тепла, а голова пьянела от дурмана, забывалась в каком-то сексуальном угаре. Каждое прикосновение, каждый выпад вперёд, каждый укус, каждая сжатая рефлекторно рука — прямой путь к достижению нирваны. Как на самом деле давно всего этого хотел Разумовский, а сейчас он получает сполна. Ещё долго на извивающемся под ним телом будут синяки, которые пройдут несколько этапов заживления, если он конечно даст. В порыве желания он, наконец, почувствовал каково это сжать до скрипящей кожи женские запястья над головой. Он ощутил каково это пальцами оттягивать каждый сантиметр любимого тела, ощутил каково это зацеловывать до кровавых мазков каждую выпирающую косточку. Ключицы, которые всегда знойно торчали и вынуждали не смотреть на них, теперь сплошь красные. Каждый женский шрамик залечен влажными следами. А теперь, кажется, Серёжа знает их все, наизусть. И любой умоляющий стон, чуть ли не детский плач, просящий долгожданной разрядки — месть Гром за каждую потраченную Серёжей нервную клетку, за каждое опоздание, за каждое такое неловко-лукавое заигрывание. Он слишком долго голодал по тем самым чувствам, ведь секс приобретает вид «средства высшего наслаждения» только, если он желаем обоими. А они оба хотели, перед этим друг друга вынуждая и требуя внимания. И сейчас гений и голубка капризно требуют ещё: больше касаний, быстрее ритма, громче голосов, надрывнее дыханий и больше заводящих женских стонов. Они пробовали друг друга на вкус ночь напролёт, в разных позах, с разных ракурсов, приобретая уединение души. Они стали одним и тем же друг для друга. Они шептали имена друг друга, добавляя к ним какие-то описания: иногда что-то пошлое, иногда что-то очень душевное, а иногда что-то такое, что было понятно только шепчущему. Все это бешенное танго скачкообразными порывами рвало души на кусочки, вновь переплетая их, но уже добавляя частичку чужой. Наверное, сегодня ночью важнее говорить молча, вот так просто: кожей к коже, телом к телу, плотью к плоти, душой к душе… Наверное, сегодня ночью важнее сгореть до талого, чтобы просто, словно феникс, воскреснуть новыми людьми…