Они учились жить

Прошло три долгих месяца после того, как Сережа и Аня невольно съехались. Прошло два месяца и две недели с того момента, как Сережа полюбил ночной Питер, смотря на него с крыши высокой сталинки, на которую нашла выход Гром. Прошло три месяца с тех пор, как Разум последний раз чувствовал себя глубоко одиноким в этом мире; с тех пор, как он перестал бояться каждого внезапного шороха, обычно приводящего к чему-то ужасному. Прошло три месяца с того, как Разумовский стал человеком, хоть и с трудностями, но он стал простым и обычным человеком, который жил, радовался, работал и ценил каждый миг собственной жизни. Но прошла неделя с того момента, как человек, очень-очень родной, в его жизни позицию сменил. Вырос с одного «звания» к другому. Раньше Аню он с Олегом сравнивал, ведь похожи они, что уж греха таить, да и друзьями он и с тем, и с другой быстро стали. Но Волков — «лучший друг», а Гром — уже совсем другое. Разумовский своих чувств к этой простой девушке передать не мог. Если кто спросил, ответить тоже бы не смог, заикаясь и краснея, не сказал бы почему она так дорога ему. Он внутри-то, для себя родимого, сформулировать не мог, какой там вслух. От её улыбки и смеха сквозило где-то в сердце, а его стук бил по наковальням в голове. Рядом с ней и мир-то другим становился — не таким ужасным, не таким хмурым и не таким несправедливым. Мир с Аней: небо без единого облачка, которое под закат цвета старой жвачки становится; поцелуи с утра — мягкие и ненавязчивые, будят тебя. Они вроде бы, как и дружеские, но от них нутро замирало, а внутри бабочки с шелковыми крыльями щекотали желудок. Аня целует в нос, целует в щеки, много-много раз целует. Лоб весь усыпан её влажными следами. А Сережа щурится, но просыпается. Улыбается так глупо и по-детски, а потом краснеет, ведь душа замирает в эти моменты. И в этот момент Аня заливисто, совсем по девчачьи смеется — дурачится. Взгляды все эти сорокасекундные, после которых они оба стыдливо отводят глаза, пытаясь снова не пялится друг на друга, в воспоминаниях остаются. А интересно же обоим до жути, рассмотреть каждую деталь хочется. Если Анна всё ещё аккуратна, боится надавить, более обходительна, то Разум наблюдает за ней исподтишка, осматривает, иногда очерки портретов на краях ежедневника пишет. Ручкой, неаккуратно, соблюдая маломальские пропорции, но запечатлеть хочет. Волосы у Ани ему нравились, вот они совершенно по-разному переливаются. Бывало, сидишь на крыше, а у Гром на голове пшеница отблескивает. Да так светло-светло, как солнышко. А ночью, при тусклых лучах луны копна в цвет сосновой коры окрашивается. При лампочках желтых вовсе где-то рыжиной блестит. Ещё у Ани тело красивое. Разум слишком стеснителен, да и воспитан, чтобы в открытую пялится на девушку, но иногда замечал, как она из душа выходила. Украдкой глянет, потом давя в себе грызущих душу кошек, краснеет, но глазом своим зорким очертания запоминает. Плечи аккуратные, античные, немного подсушены из-за постоянных Аниных пробежек по притонам Питера. Линия позвоночника четко выражена, изгибом вниз спускается. Гром напоминала ему статую спортсменов эпохи древнегреческих скульпторов. А майор свою женскую суть не истратила: кокетничает с Разумовским, перед зеркалом крутится, когда гулять собираются, на губы гигиеничку детскую наносит, со вкусом шоколада. А Сережа и думает: «Эх, девушки. Никакой работой вашу суть не забрать». Он думает и радушно улыбается, терпеливо выжидая, когда Гром накрасуется. И голос. Голос её музыкальным кайфом отдавался в ушах. Аня умела любую историю и шутку выкрутить так, что ты её заслушаешься, а ещё потом продолжения попросишь. Низкий, достаточно объемный, но очень массивный — из-за этого Гром никогда не надо было кричать. Ей лишь на тон выше сказать, и всё сразу понятно. А когда Аня напевала что-то себе под нос, Сережа вынимал наушники и слушал её. Песни она все со смыслом слушает, и тихие они все — такие обычно походными называют, а у Сережи это музыка для работы. Он не знал, как это получалось, да и объяснять он себе этого не желал, но работа сама в гору шла. Когда Анна рядом. Но рядом Аня не всегда. Прискорбный это факт, не очень их вдвоем радующий, но ничего не оставалось. Гром работала на благо общества, ушивалась там в участке, сажая зрение плохим монитором (Только Разум первый раз его увидел, чуть не обомлел. Помнит, что на таких ещё в детском доме, в компьютерном зале, занимался), убивая напрочь всю сосудистую систему дешевым кофе (хоть самому вари ей), и не жалея никаких нервов. У Ани девиз один: «Пока гаденыш в тюрьму не сядет, про себя и забыть можно» Сережа сам приверженец такого стиля батрачить, но после того, как от Гром нагоняя получил, сразу начал после семи все мониторы, или как говорила Аня «шарманки», выключать. Вот и в этот раз дело суматошное попалось, столько с ним беготни, майор дома с ног валилась, даже не ужинав. Разуму казалось, что она в квартиру приходит, чтобы его в лоб чмокнуть и спать завалится. Хотя на самом деле так и было: не было бы Сереги дома, Аня ночевала бы в участке, она не видела смысла тратить много времени на поход в пустую квартирешку. Да вот бандиты разбушевались в городе: стреляют своих врагов направо и налево, только и успевай трупы считать. У Гром в глазах рябит из-за всех этих событий, а голова ходуном ходит, не успевая переиначивать поток информации. Сначала троих за раз расстреляли ночью, на мосту, потом ещё пять, а следом и вовсе в ресторане десятерых положили, ещё и двоих гражданских задели. Кошмар какой-то, будто в девяностые вернулись, а Ане страшно почему-то стало. Она всегда самоотверженно билась со всяким людским сбродом, слабости не позволяла охватить себя, но в этот раз страшно. И вообще-то есть почему. Раньше дома никого не было, и переживать было не за кого, а Федор Иванович погорюет-погорюет об утрате, да и забудет. А дома Сережка теперь ждет. Каждый вечер на посту, не засыпая, ждет. Волнуется, до сих пор каждую ссадинку трепетно обрабатывает, губы поджимая, а потом за спиной у Ани кропочится. Злоба его берет на всех этих нерадивых. «Ну вот видят же, полицейский, что так ответить нельзя» — наивное сознание не понимает, а Сережа понимает, что не ответят они просто так, дальше продолжая пластырь аккуратно приклеивать. Ну и с Дубиным сидят они уже месяц на этом деле, как на пороховой бочке. Уж Разум и свою помощь предлагал, что сейчас в миг их всех раскусит, а Аня домой довольная пойдет, на что последняя злобно-заботливо отвечала: «Не лезь». Он и не лезет больше, всё же подруге своей доверяет. Раз говорит не трогать, значит лучше будет так. И что-то потом кто-то позвонил, и дело резко повернулось с ног на голову. Зацепки все сошлись, а у Ани опять щелкнуло. Она опять давай по притонам шляться, опять Серый бурчит, судорожно над Аниным лицом кружась. И вот один вечер решает всё: разведка, подставное лицо, захват. Целая группировка поймана и скомкана в каталажку. У Гром впервые за эти две недели вместо наигранной, облегченная улыбка появляется. Справилась. Да справилась, сложно сказать, что не так, но устала она уж очень после этого дела. Кости все ломит, а мозги в фарш кажется превратились. А у самой от перенапряжения голова обручем болит, руки тремором потряхивает, и глаза слезятся. Сейчас бы на дачу: пляж, шашлыки. Отдохнуть надо было в общем. Тело остро в покое нуждалось. Но Гром дальше пахать, ведь сегодня только понедельник, а впереди ещё куча папок, потом допросы всей этой шантрапы. От одной мысли о завтрашнем дне, обруч вокруг головы стянуло больше. Она вымучено на небо ночное посмотрела, надеясь на что-то, быть может кто-то сил из космоса подкинет, чтобы дальше двигаться. Аня долго и успокаивающе выдыхала, строя губы трубочкой, а в глазах всё плыло за водной пеленой. Минутная слабость, а потом слезы кулаком смахнула, под носом влагу вытерла, ладони растерла и дальше пошла. А в душе пустота какая-то образуется. Режет, жрет изнутри, комом где-то в промежутке между легкими и сердцем стоит. После удачного и громкого задержания, Прокопеныч всех в отделе собрал, элитного виски по бокалу налил, мол «благодарность от губернатора». Аня иронично посмеиваться в душе стала, пропуская мимо ушей все поздравления о чем-то. Виски видать явно хороший был, в голову изрядно ударил. Не то, чтобы Гром уносило с одного бокала, но усталость, сами понимаете. Этой же отговоркой воспользовалась Аня, когда с корабля бежала на бал. Правда ни на бал, а в башню. Разум, насколько она помнит, задержаться должен был. Какие-то проблемы с бета-тестами, и ещё тому подобная бурда, которую Гром на разморенную голову не помнит. Она старалась слушать, но получалось у нее плохо. Вот изначально плохая идея, которая ничем удовлетворяющим не закончилась бы, но Аня плетется, медленно, окошки вокруг себя по дороге рассматривая, плетется к светящемуся символу «Вместе». На самой вышке гений её спасительный сидит — герой. В какой-то момент Гром все равно уже было в каком она перед ним состоянии. Пьяная или трезвая, веселая или грустная, злобная или заботливая — абсолютно всё равно. Сережа и видел её совсем разной, со всем спектром эмоций, поэтому и ему всё равно уже. Правда слез он её не раз не видел, и надеялся не увидеть, ведь даже подумать не мог, как их останавливать. Именно поэтому, доплестись Аня смогла до лифта, поспешно здороваясь с Марго. С этой ответственной и очень точно всё знающей «шарманкой» Гром подружилась. Дома, когда на всю квартиру третий голос раздается, они о своем, якобы, женском разговаривают. Что-то уточнить или спросить, Аня радушно уже верещала «Марго». И сейчас, помощница рассказала, как у Сережи день прошел, будто бы он сам отмалчивался. Та сказала, что скоро закончат. — Бывай, красавица. Я его пока в офисе подожду, — точно голова каменная, Гром откинула её на стенку лифта, дождавшись в таком положении характерного писка машины. Приход Анны был неожиданным. Сережа, уж думал не застанет её сегодня, разве что спящую. Но какого его было удивление потом, когда майор с понурыми плечами стоит, а лицо её ничего не выражает. Оно пустое, без эмоций, даже без эмоционального окраса, на нем нет абсолютно ничего. Аня только глазами быстро хлопает и к встревоженному Разуму, бросившемуся ее встречать, ближе подходит. Он чувствует запах алкоголя, его немного передергивает, но голова ещё соображает, чтобы понять — Аня не сильно пьяна. А вид её больше от усталости такой. Безмолвно, чувствуя весь этот рой мыслей в чужой груди, Сережа руку протягивает и берет аккуратно женскую замерзшую ладошку. Гром рывком каким-то, неожиданно совсем, в грудь носом тычется, руки судорожно по мужской спине заставляя блуждать. Ростом они одинаковы были, но сейчас Аня, как девочка маленькая, в Сереже защиты ищет, плацдарма для уверенности, чтобы не упасть в пучину всех этих переживаний, которые набатом в голове стучат: — Аня… Анечка, ты чего? — Разумовский шепотом спрашивает прямо над ухом, чтобы только они услышали. — Да, я дело сегодня закрыла, — а новость-то хорошая, да вот голос совсем не радостный, дрожащий. — Ну это же хорошо? Разве нет? — он встревожен, в глубине понимает, что что-то не так, а осознать не может. — Да, — она под подбородком его припадочно головой кивает. Разум заставляет отпрянуть Аню, чтобы осмотреть её. У него взгляд озадаченный, будто сейчас вопрос «жизни и смерти» решается. Но Гром понять он не может, видит, и в поджилках где-то зудит, но что произошло разобрать ему не дано. Пока Аня сама не расскажет, он с ума сойдет в догадках. А она сейчас на девочку похожа. Нос красный, на ресничках слезы скопились, а губы слегка подрагивают, якобы сказать что-то хотят. Бережно, но уверенно Разум ведет Гром на диван, тот самый злосчастный диван, на котором когда-то спасла его она. Заботливо усаживает, последовательно говоря Марго, чтобы та что-то приготовила, но Ане все равно. Она за балаганом своих мыслей ни черта не слышит. Ей больно от чего-то, аж в суставах ломит, а в легких воздух кончается. Сережа на корточках примостился напротив, в тонких пальцах сжимая трясущиеся колени. Пытается в глазах серых рассмотреть хоть грамм того, что может дать ему ответ. А графитовые мелки уже никуда не смотрят, их заполонили слезы, а Гром сама уже ни на кого не реагирует. Вот тут Разуму страшно становится, тревожно до сжимающихся желваков: «Что же такое с его Аней?» — Аня, ты слышишь меня?! — она головой кивнула единожды — Ты же помнишь, что можешь всё мне рассказать? — он рядом с ней садится, накрывая ладонями её зябнущее запястье. Знает она, что рассказать может, и доверяет ему, чуть ли ни как себе, но зачем ему ворох её проблем, когда он со своими еле справляется. От этого ещё тяжелее становится, ведь никто её нести это бремя не заставлял. Никто не виноват, в её проблемах, в её одиночестве, и чертовой тяжелой работе. Но она устала. Устала давить в себе всхлипы ночью, потом на кухне тихонечко проплакиваться. Устала от того, что в безопасности не чувствует себя уж очень давно, а внутри всё на добром слове держится. Внутри всё давно надломлено, кое-что порушено без возможности реставрации, а что-то превратилось в пепел. Душу пластырем не заклеишь. А если бы душа Ани человеком была бы, наверняка он валялся бы в коме, в которую сам себя и загнал. Душа у неё болит, кровоточит, а иногда и вовсе ломается, а нарывы с треском лопаются, гной «тоски» проливая в нутро. — Да устала я. Сил больше у меня нет всё это терпеть, — она смотрит на Сережу такими загнанными глазами, будто её убьют сейчас за этот монолог. Да и пусть убивают: ей себя не жалко. — Устала, что где-то я беспомощная. Устала от этой грязи, в котором наш город крутится, а он от этого похож на баночку с гуталином. Сереж, я слабой хочу побыть, хоть чуть-чуть. А не выходит, зараза. Он молча, без просьб, без каких-либо намеков, просто в себе прячет. Только говорить она начала, как Сережа всё понял, ведь тоже самое чувствовал, но потом Аня появилась и спасла ото всего мрака, сама себя чуть не загубив. И копится всё это в ней, как снежный шар катится. А у нее на душу терновый венец повесили, и эти шипы врезаются глубоко-глубоко, с каждым днем изнуряя всё больше. Сережа сжимает её в руках, насколько сил хватает, утихомирить ураган вздымающихся плеч и громких всхлипов пытается. А она плачет, плачет и плачет, что-то шепчет про «отца». Мол слабой и по-настоящему счастливой она с ним себя чувствовала. Шепчет про обещание, данное ему, что должна была жизнью хорошей зажить, а теперь стыдится себя и говорит, что живет как отброс. Опять Аня про детство говорить начала. Тихо шепчет, историю своих душевных гонений рассказывает, и с каждым словом всё спокойнее становится, и у Сережи нутро так белугой не воет, уже хорошо. Он ладонями своими холодными притягивает её лицо к губам. Влагу соленую с щек, носа, губ собирает, шепчет и уговаривает: — Аня, ты самый лучший человек, которого могла эта планета вырастить. Ты добрая, справедливая. Ты необыкновенно простая. Да таких, как ты беречь надо, как зеницу ока. А про жизнь ты не волнуйся. Отец гордился бы тобой. Ты — огромная умница. А силы? Так они у всех заканчиваются, все мы люди — не роботы. Да даже роботам надо давать отдыхать. А ты — человек, самый прекрасный на этой земле. В речах Серый был не силен, но Ане помочь он очень сильно хотел. А её и без особых речей всё устроило, Гром смотрит на него, как на манну небесную, а с ресничек все ещё слезинки капают. Она смотрит на него так наивно, по-детски счастливо. А угольки наконец яркими вспышками облегчения засверкали. И она так улыбнулась широко, глаза от блаженства прикрыла, чувствуя, как чужие губы снова по тем же местам проходятся. Смеется опять так по-девчачьи раскатисто, звонко. А у обоих в душе Солнце ясное проснулось, греет своими лучиками, каждый шрам искусно заживляя, как самый лучший хирург. — Я, кажется, люблю тебя, Гром, — опять медная челка упала на глаза, закрывая алеющие щеки. — Я тоже, кажется… Она губами своими шероховатыми к его прислоняется, целует мягко, аккуратно, не давит, точно дети целуются. А им так хорошо внутри, что они хихикают и улыбаются сквозь, казалось бы, обычный поцелуй. Вот он радуется, а внутри строго-настрого себе же самому наказывает: Аня должна рядом с ним себя чувствовать той самой девочкой, о которой она так упоенно говорила, захлебываясь в слезах; Аню надо беречь, она у него одна такая, и самая-самая родная. Сережа и силы в себе найдет, и способы тоже, но Гром самой счастливой постарается сделать, ведь никак иначе с ней нельзя. Они впервые заночуют в апартаментах, не так уж и страшно вдвоем. Аня в сонное царство первая отойдет, под натиском переживаний, эмоций, дребезжащих в голове, и алкоголя. Уткнется в свой рыжий островок спокойствия и громко засопит. А Сережа сам чувствами, нахлынувшими, взбудораженный, ещё долго Гром будет с художественным интересом разглядывать. Как самую драгоценную вещь в его какой-то воображаемой коллекции. Как Венеру когда-то, когда он ещё был совсем один. Теперь-то жадный интерес каждую деталь запомнить оправдан, и смотреть можно вечно — разбирать по крупицам. Волосы русые в руках перебирать, пока пальцы не устанут, теперь тоже можно. А они пушистые и мягкие, как плюш. Но Разум так боялся прикоснуться к этой особенной красоте, хотя, казалось бы, уже можно, а всё равно смотрит издалека и налюбоваться не может. А Аня во сне жмется сильнее и выбора ему не оставляет. Сережа выдыхает облегченно и прижимает женские плечи крепче. И снова тонкими губами оставляет множественные теплые следы на лбу, от которых Гром во сне нос забавно морщит и улыбается. Нежатся они сквозь сон и марево собственной успокоительной атмосферы до самого утра, лениво как-то лбами соприкасаясь, пальцы переплетая и кутая в собственные объятья. Вот так, наверное, на две больных души стало меньше. Им хорошо, а самое главное до одури спокойно…