Утренний рассвет

***

       Прохладный ветер слабо бил по лицу, вороша волосы, окрашенные в светлый цвет по непонятной причине, забытой, как и последние несколько лет жизни. Было настолько рано, что даже солнце ещё не встало, музыканты провели всю ночь за обсуждением и рассказами о прошлом, точнее, говорил только Горшок, постоянно повторяя: «Понимаешь, да?». Но омега не понимал, он банально не помнил ничего из того, что ему пытались рассказать, многие года жизни просто стёрлись из головы, будто их не было и в помине. Миша включал первый электрический альбом и говорил, как вся группа гордилась, ведь это был большущий шаг вперёд. Когда парни слушали «Камнем по голове», Гаврила с восхищением, перетекающим в детский, наивный восторг показывал письма прошлого Князя из армии. Художник с шоком перечитывал слова, которые когда-то писал. «Как я мог добровольно пойти в армию, где полно альф и гамм со спермой вместо мозгов?» — думал поэт, а вокалист, словно читая чужие мысли, отвечал: «Нам нужны были деньги на группу, каждый устроился на работу, а ты решил пойти служить по контракту». Этого омега тоже не помнил.       Андрей затянулся, перебирая самые разные варианты выбора себя прошлого, и посмотрел на рядом стоящего парня, на чьём лице была некая печаль, смешанная с безграничной тоской. Миша не мог не печалиться, и Князев это слишком хорошо понимал и осознавал.        Сейчас из старенького магнитофона, что приволок на крышу аранжировщик, доносились песни «Акустического альбома». Парни прослушали почти половину. Иногда омега, мягко говоря, охреневал с романтичности многих текстов. Альбом не походил ни на один, прослушанных ранее. —Ты должен это помнить. — В голосе Горшенёва слышались нотки отчаяния и боли. — Я тогда попал в больницу и не смог нормально участвовать в процессе создания музыки, понимаешь, да? Ну, ты придумал и тексты, и аранжировку ко всем песням, но в этой композитором выступил именно я, единственная песня с моей музыкой. /Утренний рассвет, солнце поднималось над землей, Просыпался лес, восхищаясь розовой зарей. /        Стихи были знакомыми для поэта, словно он их когда-то сам писал. Так можно сказать о любой песне. Да, Князев находил свои тетради со стихами и читал многие по несколько раз в надежде, что произойдёт «бум» как обычно бывает в книгах и фильмах и всё встанет на свои места. Но ничего подобного не было, просто бумага, исписанная вдоль и поперёк и ничего большего. С фотографий на художника смотрел омега в юбке и сигаретой во рту, с дерзким взглядом и в глупой футболке на несколько размеров больше, чем нужно. Из всего этого осталось только привычка курить. Юбки стали казаться чем-то глупым и ненужным, зачем они, если в штанах намного удобнее? Широкая футболка пылилась где-то в дальнем углу шкафа, омега так и не надел её ни на один из концертов. —Вообще, это не самый лучший наш альбом. Мы записали его как протест, дабы доказать всем что-то. Поэтому половина песен такая несуразная и глупая. — Продолжил Миша после долгой паузы. Создавалось ощущение, будто альфа изо всех своих сил пытался не разрыдаться. — Нас ещё на деньги наебали. — Вот это мы лохи, конечно. — Хмыкнул поэт и снова затянулся. В голове что-то, похожее на слова Горшенёва, пробежало. Но разглядеть это трудно, всё словно в странной цветной дымке. —Ты вспомнил? — Альфа повернулся к поэту (до этого парень стоял к товарищу спиной и смотрел на город), заметно оживившись, в тёмных глазах засеяли искорки надежды. —Нет. — Тяжело вздохнул Андрей. Врать бессмысленно — В голове есть образы, но слишком смутные. Это хотя бы что-то, думаю, через пару лет вспомню всё, и мы будем смеяться над прошлым вместе.        Горшенёв отвернулся и снова уставился вниз. Хотелось выть, плакать и биться в истерике. Парень слишком хорошо запомнил как ему сообщили, что Князев, избитый и едва живой, лежит в больнице. В тот день аранжировщик думал, что умрёт прямо на месте. Вид омеги оставлял желать лучшего. Как позже оказалось, не только вид. /В небе голубом Облака плывут, как корабли, Теплый ветерок Мчится над поверхностью земли/ — Миш, скажи, а между нами какие были отношения? — Вдруг спросил художник и прикусил губу, вспоминая свои тетрадки, лежащие в самом дальнем углу под кроватью. —Мы дружили, ты мой самый лучший друг. Мы, словно друг у друга в головах копались, понимаешь, да? — Запах музыканта, обычно яркий, потускнел от груза отрицательных эмоций. — Ясно. — Снова вздохнул омега, аромат горького шоколада проник глубоко в лёгкие, и словно сеял там невероятно сильную тоску.       Помимо тетрадей со стихами, Князь нашёл множество рисунков с Мишей. На всех них были следы от слёз, а на некоторых даже кровь. Ещё омега обнаружил целые поэмы посвящённые альфе с тёмными глазами, терпким запахом чёрного шоколада и с обворожительной улыбкой. Прошлый Андрей очень и очень сильно любил Горшенёва, настолько сильно, что был готов умереть (если, конечно, верить записям в личном дневнике), видя, как тот обжимается с очередной пассией. Только сейчас парень ничего подобного не чувствовал по отношению к аранжировщику. Да, Миша был хорошим, добрым, имел приятный голос, имел приятную внешность и пах очень вкусно, но того трепета, описывающийся в многочисленных дневниках.       А где же сейчас эти чувства?       Наверное, они остались где-то там далеко, где есть утренний рассвет, где старый Андрей выводит карандашом на бумаге очередной портрет Миши, роняя горькие слёзы боли и ревности на лист. /Продолженье сна, дивная пора, Как божественна природа и проста… Продолженье сна, дивная пора, Как божественна природа и проста…/

***