Давай поиграем в войну?

— А знаешь, я любил раньше играть в «танчики». Я смотрю несколько вперед, туда, где расстилается кровавое море маков, окружённое молодыми и не очень берёзками. Почти все оно заполонено молодыми парнями, которые почему-то лежали. Кто-то смотрел вбок, кто-то в небо. И все улыбались. Искренне. Честно говоря, никогда не видела настолько теплых улыбок. Согревающих сердце и душу. Говорящий ранее перевел на меня свой взгляд, и показалось мне, что это ему удается с трудом. Он тихо продолжил: — Такие деревянные, знаешь? Которые еще дед мой вытачивал, и я ему маленько подсоблял, а он все ворчал «не мешай, Ванюшка». То-то время было. Виду не подаю, но что-то кажется странным. Ему на вид не больше двадцати, а деревянные «танки» уже давно перестали делать, разве стоят они на полках у стариков, да и то, ради красоты. Продолжаю слушать. — Потом, коли постарше стал, сам уже игрушки мастерил, да по-своему. Ох и свободы у меня было! А как нашел я баночку зеленой краски и лак в придачу, ух! — А я раньше любил складывать кораблики из старых газет. Бывает, пустишь целый флот вниз по реке, и бежишь, бежишь, бежишь! Ветер дует в лицо, не давая дышать, сапожки грязнут в размокшей земле, одежда вся вымочена, а я все бегу, подталкивая отстающие от остальных корабли. Казалось мне, будто я — адмирал, а это — мой флот. И ничего мне не страшно! Но флот утонул, да меня позвали домой. Не стал я адмиралом, — хохотнул рядом лежащий парень. Он сжался в клубочек, руками закрывая живот. Стоп, что это? Надо же. Сразу ведь все важное не приметишь. У каждого парня то из головы, то из груди, то из ноги, то откуда-то еще росли маки. Кроваво-огненные. Никогда не видела настолько красных цветов, поэтому стараюсь их разглядеть поподробнее. — Помнится, как-то собирались мы оравой местных мальчишек, — начал молодой парень, лежащий в тени березы. Из его плеча торчал одинокий огонечек мака. — С нескольких сел. Сбегались мы к реке, делились на импровизированные «войска», да главных назначали. В ход шло все: и палки, и веревки, и старые цепи. Играли мы, конечно, несерьезно, но все же было весело. Знаешь, не так весело, когда получаешь еду или жалование. И не так, когда что-то наконец получилось. Было по-детски весело. Хорошо. — Не обращай на него внимания, — хохочет Иван, любитель деревянных танков, — он у нас уж слишком поэтичен. Тихо качаю головой, мол, ничего. Все они смотрят на меня, и мне сложновато уследить за каждым. Их взгляды все еще теплые, как и улыбки, но они кажутся несколько натянутыми. В прямом смысле. Кажется, будто только эти действия требуют кучу усилий. Почему так? — Какой сейчас год, дитя? — обращается ко мне парень лет тридцати. Ноги его неестественно вывернуты; руки протянуты к стволу березки. — Две тысячи… — задумываюсь. — Две тысячи… — О, не мучай себя, — прерывает меня он, — я услышал более, чем достаточно. Так ведь, братья? Все дружно промычали, что, наверное, выражало их согласие. Краем глаза замечаю шуструю белочку, скачущую с ветки на ветку, восхищенно вздыхаю: — Смотрите, как резво прыгает! И обрываюсь на полуслове. На меня смотрят все те же глаза, но теперь их взгляд преисполнен сожаления и некоторого отчаяния. Кто-то довольно смелый решается выдохнуть на одном дыхании: — Мы не можем. Мы навсегда прикованы к этой земле. — Июнь сорок третьего, — послышался сиплый голос, — около двух часов дня. Все мы тут полегли, защищая Родину-мать. Прежняя легкость сжимается в груди, становится более плотной и камнем падает куда-то в живот. Они все ещё улыбаются. Ярко светит солнце. Но мне холодно. — Не делай такую кислую мину, — слышится фырканье со стороны. — Мы знали, на что шли. — Да, все знали, — ещё один голос чуть поодаль, — но иронично: никто не хотел умирать. Мы должны защищать родину ценой жизни, верно. Но каждый солдат хоть раз задумывался: а что, если слягу я здесь? А если бы не было войны, как бы я жил? — И именно поэтому вы ненавидите немцев? — спрашиваю я дрожащим голосом. — Ненавидим? — хохотнул «несостоявшийся адмирал». — Почему ты так думаешь? А, хотя не важно. Мы их не ненавидим, ровно как и они нас. Но когда-то нас действительно одолевало это чувство. Неожиданный удар сотряс наши мозги, и трудно было что-либо различить. — Думаю, один хлопец сможет тебе разъяснить, что тут да как. Только аккуратнее, он некоторых наших слов не разумляет, — еще один парень, лежащий чуть ли не у моих ног. Слышался четкий украинский акцент. Украинец? — Гей, Алоис! Все слышал? Еще один юноша (хотя нет, даже мальчик), сидевший под деревом, кивнул и тихо начал проговаривать: — Мы не хотели убивать, — наверное, слова давались ему даже труднее, чем всем остальным. — Нас… Заставаляли… — Заставляли, — подсказывает кто-то, и Алоис быстро-быстро кивает. — Наши начальники говорили, что мы делаем это для блага Германии, — немецкий акцент. — За время, которое я провел здесь, мы узнали, что русские классные. Мне правда жаль, но если бы этого не сделали, то кто знает, что они сделали бы с нашими семьями. Я жалею о том, что взял винтовку в руки. Ребята, лежащие поодаль, тоже закивали, мол, так и есть. — Никому, поверь, никому, кто находится здесь, не хотелось убивать, — заговорил Иван. — Мы лишь защищали Родину, а они — выполняли приказы. — Так забавно выходит, — начал тот парень, который рассказывал о ораве мальчишек, игравших в «войнушки» на реке, — в детстве мы играли в войны, а сейчас… Точнее, тогда, мы испытали ее на себе. Скверное чувство — осознание того, что ты лишь пешка, беспрекословно пляшущая под чью-то дудку. Словно взрослые дядьки решили поиграть, а страдают от этого миллионы. — Зато убил столько-то человек — вот тебе медальку. Дикость какая! — возмутился Иван. — Будто мы ради этой чертовой медали убиваем. Мы Родину защищаем, вот что! И ладно бы живым, а мертвым-то на что ваша медаль! Просто доставьте его домой, к родным! Больше ведь ничего и не нужно! — Он серчает лишь потому, что никто из нас не вернулся домой, — умехнулся парень под берёзой. — Все наши тела лежат здесь, под слоем земли, трав и цветов. И мы все можем его понять. Если бы кто отправил домой весточку… — Я смогу! — мой голос полон решимости. Уверенность течет по моим жилам. — Правда? — загораются глаза у солдат, и теперь я чувствую себя немного неловко. — Да, — тихо выдыхаю. — Я приведу помощь, вот увидите! — Хорошо, милое дитя. Ступай с миром. Я напоследок киваю и покидаю гостеприимный березник с толпой парней, которые кажутся совсем маленькими ребятами.

***

Не помню, сколько прошло времени с нашей встречи: меня, ребенка, и их, солдат, побывавших в аду на земле. Лет десять? Двадцать? Уж точно не скажу. Когда мне было чуть больше двадцати, я рассказываю о том месте ребятам, увлекающимся поисками артефактов второй мировой и Великой Отечественной в частности. Казалось бы, ничего необычного, но потом… Ох, как быстро разнеслась весточка! Оказывается, там было около тридцати-сорока партизан, пропавших без вести. Семьи тех, кого удалось опознать, были безумно счастливы от того, что у них хотя бы имелась возможность похоронить героев. Что было с теми, кого опознать не удалось, я не знаю. Да и не надо это мне. Долго я меня там не было, долго. Но всё-таки однажды меня как-то занесло туда. Раскопки, кажется, почти не повлияли на полянку, окружённую берёзками. Все поросла травой и все теми же маками. Только вот никого там уже не было. Все они обрели покой где-то там, в могилах. Но мне почему-то кажется, что я вижу их наяву до сих пор. Улыбающихся и искренних. Может быть, когда-нибудь я посещу братскую могилу, в которой покоятся большинство из них. Но не сейчас. Порой я могу прийти сюда, сесть на зеленую мягкую траву, закрыть глаза и прислушаться.

То тут, то там слышатся то разрывы снарядов, то легкий искренний смех.