Пшеничное поле

      День за днем ничего не меняется. Вся твоя жизнь — очередная полоса с невезениями, если ты Адепт; словно клавиши фортепиано, разбросанные в черно-белых красках, но с одним небольшим отличием — черные всегда преобладают, лишая тебя даже самого маленького кусочка счастья, который мог бы осветить твою грешную жизнь хотя бы чуточку. Ты берешься за это дело лишь из благодарности и чувства справедливости, ты взял на себя эту отвественность, и ты полагаешь, что заслужил все те беды, что свалились на твою голову, за все те души, которые ты испепелил, и, словно экзорцист, попытался освободить от жесточайшей кармы, которая нашла себе новый дом в твоей душе. Ты не прогнил, ты никогда не прогниешь, пока в твоей жалкой жизни есть какой-то смысл, пока на тебя возложена обязанность защищать и предотвращать; пока это твой долг — ты не дашь себе остановиться, лишь до того времени, пока смерть не разлучит тебя и твою пожизненную должность защитника Якса, страдающего за всех и вся, страдающего во благо.

***

      Эти таблетки давно уже перестали тебе помогать, но ты не посмеешь доложить об этом Гео Архонту: он слишком многое для тебя сделал, и ты не хочешь в очередной раз мешать ему — только покинув свою должность и прийдя к решению взять «отпуск», лишь для блага своего народа, ты не хочешь, чтобы он страдал еще больше; ты не знаешь, сколько он страдал и из-за чего, но ты знаешь, что много и сильно. Он никому не рассказывает свою историю и ни с кем не делится горечами жизни — это ты повзаимствовал у него; ты перенял у него множество привычек, и каждая из них делала тебя ближе к нему хотя бы чуточку, по крайней мере, ты хотел в это верить. Верить в то, что ты значишь для него хотя бы наполовину столько же, сколько и он для тебя.       У тебя никогда не было настоящей семьи: ни матери, ни отца, ни братьев и сестры. Мастер Чжун Ли — он стал для тебя отцом. Твои бывшие соратники были для тебя братьями и сестрами, которых никто бы не заменил, но смерть посчитала, что пришло ей время приложить к этому делу свои окровавленные, словно заполненные вековой темной смолой, стекающей по костлявым тонким пальцам, руки. Ты все еще находишь в случившемся долю своей вины. Ты всегда ищешь, в чем же провинился, и никогда и ни за что ты не позволишь себе простить свою грешную душу. Чувство вины с тобой до конца. И ты делаешь все, что можешь, чтобы не потерять хотя бы его; но, кажется, кто-то еще присоединился к твоей борьбе, но ты боишься.

***

      Ты никогда не думал, что за все долгие и мучительные столетия, что ты прожил в этом мире, полном борьбы и разрушившихся надежд, полным войн и бесчестия — никогда не думал, что именно сейчас, в самое свободное и спокойное время, что-то изменится. Ты не заслужил добра. Ты уверяешь себя, что тебе это не нужно, ты этого не достоин. Ты всегда умел справляться со своими проблемами сам, потому что, черт возьми, ты не ребенок. Но она… Она медленно, словно сладкая и тягучая карамель, начала заполнять дыру в твоем сердце, восполнять запасы потерянных сил, лечить твои раны изнутри, и она не собиралась слушать отказов, а ты просто не мог устоять перед ней и ее добротой, пред ее уверенностью и пред мелодичностью и минутной радостью, которой она заражает все вокруг, словно свободолюбивая бабочка, без страха парящая в небесах. Ты поклялся себе в том, что сделаешь все, чтобы крылья этой бабочки никогда и ни за что, никто не посмел оборвать.

***

      Прекрасное сочетание доброты и честности — она тоже любит, когда справедливость торжествует. Когда ты узнал, что ее зовут Люмин, тебе показалось, что это имя ты где-то слышал раньше, а ее голос для тебя звучал, словно пение самое мелодичное из всевозможных, словно маленькие птички, задорно прыгающие с ветки на ветку, по молодым стволам в Ли Юэ, за которыми часто наблюдал сам Гео Архонт; может поэтому она тебе так и понравилась. В большую часть времени она выглядит, словно самая обычная искательница приключений: веселая и уверенная, стремящаяся к своим целям — она на верном пути, но ее потеря тяготит ее больше всего на свете, и ты чувствуешь ее боль в своем сердце, и ты с трудом останавливаешь себя, когда хочешь сказать что-то преободряющее и, словно самый обычный человек, которому чувства не чужды так, как тебе, приобнять, прижать к себе и успокоить, утопая пальцами в ее пшеничных волосах, — таких же светлых, как и ее душа, — но ты не человек.

***

      Иногда, когда она рядом, страх отходит на задний план. Тебе кажется, что прикоснуться к ее нежной бледной коже настолько легко, что ты вот-вот не сдержишься и твои руки невольно приблизятся к ее щеке, нежно оглаживая и заправляя непослушные волосы ей за ухо, но потом ты неожиданно находишь себя в трансе, пока твоя рука тянется прямиком к девушке и ты отскакиваешь — неприятно, мерзко от себя, ты чувствуешь себя отчужденно, — и ты прогоняешь ее из балкона своей комнаты, пока она неторопливо пробирается в самые сокровенные уголки твоего сердца, то ли очищая его ото зла и страданий, то ли наполняя его ими еще больше; быть может это и значит — чувствовать?       Все чаще, пока ты остаешься один, а демоны и заблудшие души дают тебе передохнуть, ты думаешь о ней: об ее мягких светлых волосах, что словно пшеница, колосящаяся в одиноком поле, под ярким закатом в переливающихся красках, наполняя все небо своим незабываемым градиентом, полотном из романтических палитр; ее ярких радужках, в которых отражается твое влюбленное лицо, которое ты старательно пытаешься скрыть от ее любопытных глаз — замечает ли она? Знает ли? Ее платье… ты видел ее после многих боев и поединков, после подземелий и попыток спасти кого-то в очередной раз: не смотря на испачканную, ранее белоснежную ткань, платье выглядит чистее за счет того, что оно на ней: ты подметил, что белый цвет отлично сочетается с ее бледной кожей, с ее чистейшей светлой душой, с ее добросовестными намерениями.       Тебе плохо, тебе хорошо — ты не понимаешь, что с тобой происходит, но ты пытаешься подавить в себе эти новые чувства. Всю жизнь ты боролся, страдал, боролся, страдал — и в этом состояло твое существование; но когда на горизонте появилась она, все вдруг поменялось, все стало другим. Ты ослеплен ее душой, ты ослеплен ее взглядом, и ты не можешь противиться ее словам и действиям. Ей хватает лишь сказать твое имя всего раз, дабы ты взволнованно подскочил с кровати, позабыв о всяком сне, и тут же примчался на ее зов. Она стала для тебя слишком многим, и ты признаешь, что рассекать острым клинком эти нити, вашу связь, уже слишком поздно, потому что ты этого не выдержишь. И ты хотел бы считать, что она — тоже.