Гореть

Алик свои шрамы терпеть не может. У него их, в отличии от Малиновского, не так уж и много, но каждый он ревностно прячет и втайне ненавидит. У Романа шрамов полно и он всякий раз гордо их демонстрирует, почти всегда охотно рассказывая историю каждого. Один пересекает нос, другой плечо, несколько есть на спине, парочка по бокам около живота – считай не хочу. Алик слишком аккуратный, чтобы позволить кому-то оставить на себе шрам, тем более, упаси боже, на лице. Таких ошибок он не допускает и не прощает ни себе, ни врагам. Шрамы Альберта тщательно спрятаны под застёгнутой наглухо рубашкой с извечно длинным рукавом, пиджаком, штанами… По этой же причине он редко ходит в чём-то другом, даже в неформальной обстановке. Несколько шрамов перекрывают татуировки, которые Алик так же скрывает. Будто ему до сих пор стыдно, будто всё ещё злится. Про каждый след знает только Малиновский, и то лишь о существовании – далеко не всегда о истории происхождения. Алик почти каждый раз невольно вздрагивает, когда тот осторожно касается его спины, проводя рукой по вытатуированной там змее. Для него всё это – непозволительные ошибки, а Рома каждый раз тихо произносит "красиво", заставляя почувствовать себя уязвимым как никогда. Альберт только перед ним мог позволить себе показать слабость. Только рядом с Малиновским он мог сказать, что устал, что у него всё болит, что ему плохо, и даже это давалось ему с трудом. Алик отворачивается, Алик в очередной раз натягивает рубашку, застёгиваясь на все пуговицы, Алик не смотрит в зеркало. Роман застаёт его сидящим на табуретке в ванной посреди ночи, окровавленного и промывающего глубокий порез в районе плеча. Альберт замечает его и вздрагивает, поспешно накрывая рану рукой, смотрит загнанно. Малиновский молча подходит, осторожно отнимая его руку от раны и поспешно хватая бинты. — Кто это с тобой сделал? — встревоженно бормочет он, немедленно принимаясь смывать кровь и тут же повышая голос. — Да я их расстреляю к чертовой матери, руки оторву! Я– Он прерывается, ловя на себе усталый и пустой взгляд Алика. Зная его, с "обидчиками" уже должно быть покончено. — Останется шрам, — холодно и с пугающим безразличием произносит Альберт, обращаясь куда-то в сторону. — Да Бог с ним, со шрамом! — рычит Малиновский. — Главное, что ты целый, а насчёт этих шрамов треклятых – кому какая разница?! Алик брезгливо морщится. — Мне есть разница. Он поднимает глаза на Романа – тот видит в них отвращение к самому себе и глубокую боль. Малиновский на несколько секунд замирает, понимая, что не в силах выносить эту картину. — Уродство, — продолжает Альберт, кривя губы в горькой усмешке. Роман хмурится. — Не смей так думать, слышишь? — вкрадчиво отпечатывает он, наклоняясь. — Я тебе запрещаю. Алик хмыкает, но не возражает, позволяя заботливо продезинфицировать и перемотать свою рану. — Сильно болит? — тихо спрашивает Малиновский, после того как закончил. Он говорит даже не про боль от пореза – он имеет ввиду боль внутреннюю. Оба это понимают без лишних слов. — Болит, — кивает Алик не двигаясь с места. Роман измождённо улыбается, поглаживая его по оголённой спине. — Пройдёт. Пойдём спать. Альберт съёживается, уязвлённо пряча глаза. Ладонь сама собой ложится на перебинтованную рану – туда, где останется след. — Прости, — тихо бормочет он, до боли сжимая свежие бинты. Малиновский вновь наклоняется, встревоженно отнимая его руки от скрытого под марлей и тканью пореза, пока Алик не успел себе навредить. — Извиняться должен я, — виновато ворчит он, присаживаясь рядом на корточки и бережно сжимая чужие ладони в своих, — Меня рядом не оказалось, — Роман вздыхает, — Ты про это, — он кивает на рану, — Даже думать забудь, уяснил? Алик пару секунд смотрит на него устало и, кажется, с благодарностью. А потом послушно кивает. Алик свои шрамы терпеть не может. То ли дело Роман. Он ни за что не позволит ему думать, что их стоит прятать, не позволит говорить об "уродствах". Он помогает забыть.