Frisson dépravé

Дорогой Дневник, сегодня я была в Гриле с моими друзьями. Они разговаривали и смеялись, отдыхая от интриг и заговоров, которые стали для нас нормой. Я не могла не оглянуться вокруг и впервые поняла, сколько пар нас окружало. Маленькие столики вокруг были забиты по всему залу. Головы людей были наклонены друг к другу, и они тихо разговаривали. Я могла слышать биение их сердец — у девушки прерывисто прерывалось прямо перед тем, как она краснела от того, что говорил светловолосый парень — его же частенько колотилось, задерживаясь на долю секунды только тогда, когда он ждал ее ответа. У меня никогда этого не было, правда. Не с Мэттом, потому что это было скорее условностью, что мы ходим куда-то обедать вместе. Нам не нужно было идти в ресторан, чтобы флиртовать, ведь мы знали друг друга всю нашу жизнь, и школьные танцы отчасти заменили необходимость в настоящих свиданиях. Со Стефаном это просто казалось глупым; мы пытались, и это было неплохо, но свидания не были его сильной стороной, и меня это устраивало. На мгновение это казалось важным, а потом перестало быть таковым. Теперь, когда я не та краснеющая школьница, с которой он познакомился всего год назад, это кажется даже менее значительным чем тогда. Что может быть важного связано с ужином, переодеванием и сидением друг напротив друга, при честном знании, что мы оба, вероятно, скорее съедим официантку, чем макароны на наших тарелках? Мы такие, какие мы есть, и я должна с этим смириться. Дэймон был сегодня в баре, наблюдая за мной. Он сильно скучает по Аларику. Я вижу это по его опущенным плечам, когда он думает, что я не смотрю. Он выглядел таким одиноким, таким далеким от нас, собравшихся вместе, хотя между его стулом и моим находилось не более тридцати футов. Он поймал мой взгляд, и поднял свой стакан в мою сторону. Я думаю, он хотел быть язвительным, поздравляя меня с тусовкой в крошечной забегаловке, заполненной людьми. Может быть, указывал на руку Стефана, небрежно обнимающую мои плечи, но я не позволила ему взять верх надо мной. Я кивнула и улыбнулась, оглянувшись на Кэролайн, притворившись на мгновение, что я не замечаю его в зале с нами, но после этого он наблюдал за мной весь вечер. …каково было бы быть с ним вместо Стефана? Будет ли иметь значение, будем ли мы в компании или одни? Иногда, когда он так смотрит на меня, я забываю, что вокруг нас есть другие люди, и я почти уверена, что он знает каждый раз, когда это происходит. О чем мы будем говорить? Нам никогда не приходилось быть просто Дэймоном и Еленой, чтобы мир не рушился под нашими ногами. Нам будет что обсудить, или это будет кровь и смерть, подготовка к следующему разу, когда Стефан сорвется? Или, что еще хуже, зависли бы мы в неловком молчании, задаваясь вопросом, о чем мы, черт возьми, думаем, притворяясь нормальными? Это ужасно, что я отдала бы что угодно за шанс узнать? Что-то столь же простое, как настоящее, нормальное, обычное свидание, могло ли ответить вопросы, которые я, кажется, не в силах поднять? Можем ли мы просто быть обычной парой? Выживет ли мое сердце в такой близости с ним? Или мы просто будем поглощены друг другом? Но, в конце концов, какая разница? Я сделала свой глупый выбор. В любом случае, не похоже, что Стефан спешит подготовить для нас романтический вечер в ближайшее время, так что я никогда не смогу сравнить. Мы ненормальные, меня никто не пригласит на свидание, и мне просто нужно привыкнуть к тому, как обстоят дела сейчас. Думаю, по крайней мере, сейчас все относительно хорошо. В наши дни никто не угрожает нам смертью каждую секунду. Так гласила сохранившаяся запись из почти сгоревшего дневника. Елена аккуратно закрыла немного обуглившуюся страницу. Иногда было интересно перечитать некоторые вещи, о которых она писала когда-то. Почему-то это казалось важным. Забавно, о чем подумала бы прошлая Елена, если бы знала, что спустя несколько недель все ее мечтания о таком вечере исполнятся? Раздумья ее, однако, были недолгими. Через секунду она услышала, как вода из душа перестала литься, а еще через пару — в проеме появился совершенно обнаженный Деймон, вальяжно шагающий к ней. Все мысли как-то совсем разом выскользнули у нее из головы. Сальваторе окинул взглядом ее голые плечи, скользя по изящному изгибу спины. Простыня прикрывала ее все еще нагое тело и Деймону пришлось закусить губу от ее красоты. Елена тепло улыбнулась ему. Мужчина залез на кровать, лукаво усмехаясь, и прижался к девушке, которая неожиданно пискнула. — Боже мой, ты мокрый! — она попыталась вылезти из-под него, но Деймон вдруг засмеялся, не выпуская ее из своих рук. И Елена вдруг сама улыбнулась. В последнее время она все чаще слышала это. Его смех. Искренний, глубокий, бархатистый. Не грубую ухмылку, испещряющую его губы. Не жестокий рокот, проходящий по его горлу. Настоящий счастливый смех и у нее все внутри сжималось от того, что она видела его таким. И не просто видела — он был таким из-за нее. — Ты тоже была, минут десять назад. Но я не думаю, что жалуюсь, — Сальваторе осыпал мягкими поцелуями ее линию позвоночника, в противоречие его дразнящим словам. Щеки Елены вспыхнули милым оттенком розового мгновенно. Ради Бога, ее кожа все еще не остыла после их предыдущего раунда, но пара слов — и она уже снова хотела его. Ее жажда по нему казалась неутолимой. Деймон скорее почувствовал, чем успел полностью осознать, как тело Гилберт расплавилось под ним, словно масло на солнце. Девушка совсем не умела скрывать свою реакцию на него, как ни старалась. Ее сердце сбивалось, румянец расползался по щекам от жара, она вся льнула к нему. Было так трудно сдерживаться, когда, будучи человеком, она так явно хотела его, но противилась. Сальваторе едва не зарычал от такой податливости. Чувствуя мягкость ее кожи, помня ее вкус, его глаза закатились от желания. Бога ради, им нужно было остановиться, если Елена хотела выспаться — а вставать ей завтра нужно было рано, если она хотела успеть вовремя на очередную подготовку к какому-то событию, помочь в котором она обещала Кэролайн. Гилберт выгнулась, приподнимая задницу и нуждающееся потерлась о уже почти полностью затвердевший член. Девушка ничего не могла с собой поделать, вновь желая чувствовать его. — Елена, продолжай в том же духе, и я буду брать тебя, пока ты не умоляешь остановиться, — его голос сорвался на рычащие нотки, и ее гиперосведомленное о нем тело покрылось мурашками. Слова Сальваторе вовсе не помогали ей успокоиться. Помимо того, что секс с ним был великолепен, вызывал зависимость, оставляя ее бездумной и едва способной открыть глаза, каждый раз, когда он смотрел на нее затуманенными желанием голубыми глазами, каждый раз, когда он прикасался к ней, каждый раз, когда его голос срывался на низкие бархатные и соблазнительные ноты, все ее существо бунтовало о том, чтобы быть рядом, касаться его, целовать, чувствовать внутри. Это было бы смехотворно, если бы не было правдой. Гилберт неосознанно потерлась чувствительными сосками о ткань простыни и вдруг не смогла подавить задыхающийся звук. Деймон позади нее глухо застонал, когда это заставило ее еще сильнее прильнуть к нему. — Ты ненасытная, девочка, — игриво прорычал мужчина, пытаясь заставить себя думать о чем-то другом, а не о Елене под ним, хныкающей, голодной и воспаленной по нему. — Кто бы говорил… — Гилберт закусила губу, чувствуя, как он упирается ей в поясницу — твердый и готовый. Глухой и соблазнительный, его смех загрохотал в груди. — Ты не можешь винить меня. У меня самая сексуальная и красивая, голая девушка на кровати. Я хочу ее почти постоянно, — Деймон шептал ей на ухо все эти горячие, будоражащие слова, заставляющие ее едва ли не начать нетерпеливо ерзать. Елена ловко перевернулась под ним, вновь притягивая ближе. Ее лицо было немного стеснительным, но на ее губах растянулась искусительная улыбка, а шоколадные глаза сверкали искорками возбуждения. — Ох, правда? — она прошептала почти неуверенно. Но Сальваторе смотрел на нее так голодно, будто она была единственной женщиной на всей планете. Так, будто он умирал без нее. Деймон что-то промычал в согласие, опускаясь, чтобы провести дорожку горячих поцелуев по ее шее. За мягкой лаской языка следовали тупые зубы, дразнящие чувствительную кожу и Гилберт не смогла сдержать мягкий стон. — Я обожаю ее… Его руки прошлись в мимолетной ласке по ее груди. — Не могу жить без нее… Елена закусила губу, его прикосновения были мимолетными, почти дразнящими, но такими нежными, заставляющими чувствовать себя невероятно. — Люблю ее… Последний поцелуй приземлился на край ее челюсти и ее сердце вдруг пропустило удар, а потом вновь забилось с такой силой, что ей казалось, что оно выпрыгнет у нее из груди. Это был… Это был первый раз, когда он сказал это ей так, не на смертельном одре, не так, будто знал, что не заслуживал ее, но его брат — да. Деймон сказал это так, будто сейчас, прямо в этот момент, он никуда не спешил, и это все, что имело для него значение. Будто он доверял ей это. И ей хотелось кричать от этого знания. У нее едва не заслезились глаза, когда все чувства к этому мужчине взорвались у нее сверхновой в груди. Его лицо вдруг оказалось перед ней, когда самые красивые голубые глаза, которые она видела, смотрели на нее с беспокойством, потому что девушка подрагивала под ним, и нежностью. — Все в по… — Сальваторе не успел закончить, потому что Елена просто не дала ему этого сделать, столкнувшись с ним губами, притягивая к себе за волосы, прижимая к себе, пока все, что осталось — было кожей, их ртами, дыханием. Каждое ее прикосновение было благоговейным, но опаляющим. Гилберт мягко разделила его губы своим горячим языком, потому что нуждалась в большем, нуждалась в том, чтобы он почувствовал то, что она так истово пыталась вложить в этот поцелуй. Деймон хрипло застонал ей в рот, теряясь в этой девушке, женщине в его руках, что целовала его так, будто он был единственным ее спасением, ее постоянной, ее аксиомой. Где любовь к нему была чем-то неопровержимым, вечным, не поддающимся никаким сомнениям. Они не знали, сколько времени прошло к тому моменту, когда их губы мягко разошлись. Его лоб был прислонен к ней, и казалось, будто их дыхание было общим, казалось, будто они делили сердце на двоих. Елена, вдруг не сдержавшись, украла еще один нежный поцелуй с его губ. — Я люблю тебя… — шептала она каждый раз, когда мягкие, словно бабочка, после они приземлились на его подбородок, щеки, нос, лоб. У него закружилась голова от этого чувства, пока она не обвила его своим телом так, будто не хотела отпускать вовсе. Гилберт была так счастлива, что не могла ничего поделать с собой. Это было как будто ей впервые дали попробовать мороженое. Как будто самый лучший первый поцелуй. Так, словно вдруг изобрели панацею от всех болезней. И все это вместе. — Я так долго ждала, когда ты скажешь это мне… — мягко призналась она, все еще не отпуская его. — М-м-м, я говорил это раньше, — он сжал ее в своих объятиях сильнее, не желая отпускать это чувство, наполнившее каждую клеточку его тела. — Не после того, как мы действительно стали быть вместе… И не так… Каждый раз было какое-то «но». Я… — она вдруг шмыгнула носом, когда ее глаза все же начали слезиться. — Боже, я отстой… — улыбнулась она сквозь первые слезы. Гилберт была так бесповоротно, бессмысленно и неотвратимо влюблена в этого мужчину. Деймон приподнялся на локтях, стирая мокрую дорожку. Нежная ответная улыбка осветила его губы. — Прекрати плакать или я больше не скажу этого, — мягко поддразнил он, игриво приподнимая брови. — Нет! — почти обиженно воскликнула Гилберт, хватка которой мгновенно усилилась. Ее возмущенные глаза уставились на него, она почти мгновенно позабыла о слезах. — Хорошо-хорошо, — промычал мужчина, успокаивающе целуя девушку в лоб. Девушку, которая мгновенно надулась под ним. — Пообещай, — демонстративно-сурово потребовала она, пытливо смотря на него карими глазами. Сальваторе едва сдержался, чтобы вновь не засмеяться с такой явно детской просьбы. — Обещаю, — Елена вдруг мгновенно расплылась в довольной улыбке под его телом, игриво клюя его в губы и расслабляя хватку. Сальваторе издал низкое удовлетворенное мычание, когда ее руки вновь притянули его ближе, а пальцы вплелись в его смольные волосы, перебирая пряди, почесывая кожу головы в течении нескольких минут — или десятков. Это было приятно. Просто лежать тут, чувствуя любящие прикосновения, которые он позабыл. Так мирно, что у него вдруг не осталось никаких сил и желания двигаться или делать что-то другое — вообще. — Так чем ты занималась? — пробормотал он ей в шею, — Ничем серьезным… Просто… Сегодняшний вечер напомнил мне кое о чем… Ранее тем же днем…