Тессеры

      — Передохнём?       День был необычно тёплым для осени. Остановились под раскидистым деревом, уселись в нагретой тени.       — Что это? — кивнул Гил на что-то, вытащенное Рейстлином из заднего кармана и отправленное на сложенные рядом на траву, одна на другую, куртки.       — Книжка, — тот отчего-то смутился. — Забыл в больнице оставить.       — Так увлекла, что с собой носишь?       — Не то чтобы... Давно дочитал, но там не хватает страниц в конце. Ощущение незаконченности. Всё придумываю финалы, но ни один пока не устроил.       — Что за книжка-то?       — Да так... — пациент пожал плечами, но вздохнул и карманное издание доктору протянул. — Сказки.       Гил пролистал оставшееся целым. Между плотно прописанными неожиданно мелким шрифтом страницами попадались и иллюстрации — лисы, драконы, мощёные грубыми булыжниками мостовые и порты, из которых корабли и уплывали, и улетали... Скорее было похоже на фэнтези.       Рейстлин придвинулся поближе, прижимаясь плечом к плечу, заглянул в книгу и сам.       — Сам не знаю, почему так затянуло.       Обсуждение неожиданно тоже вышло длинным и эмоциональным. Доктор задал один вопрос, второй, пациент воспользовался возможностью обсудить… Затронули и магию, и вовсе не в контексте книги. В больнице явно что-то творилось, это знали оба, но у каждого были причины оттягивать серьёзный разговор.       Слишком тепло, слишком близко, слишком по-настоящему — понял Гилтиас слишком поздно, когда разговор вдруг стих, угас едва ли не на полуслове, уже не важный на фоне того, как пересеклись взгляды: не отвести! То, что их тянет друг к другу, тоже было очевидно уже давно и, кажется, обоим; что с этим делать, доктор решал уже сотню раз... и ничего не делал. Вот и сейчас хватило воли только на то, чтобы остановиться, тоже уже слишком поздно, за мгновение, за несколько миллиметров до чужих губ.       — Чего ты ждёшь? — тихо поинтересовался Рейстлин, и не подумав смутиться. — Понимаешь же, что я не умею.       И на несколько мгновений всё стало неважно. А потом накатило осознание.       — Я не должен был, — внутренне замирая, твёрдым голосом взял на себя ответственность доктор. — Рейст, извини, это была ошибка, и...       На взгляде пациента можно было повеситься.       — Ты же и сам понимаешь, — стушевался Гил ещё сильнее. — Ты — мой пациент, и...       — Брезгливость проснулась, доктор? — бросил Маджере, поднимаясь. — Пошли.       — Да какая брезгливость... Куда ты?!       — В больницу. Нагулялся, — Рейстлин от души запульнул книгой куда-то за кусты: оттуда влажно плюхнуло и раздался возмущённый лягушачий хор. Вяло удивившись пруду (болоту?) во вроде бы уже знакомых местах, доктор поспешил следом, ругая себя мысленно на все корки и надеясь, что по дороге удастся если не помириться, то хотя бы немного сгладить ситуацию.       Тщетно. Поговорить нормально удалось лишь на следующий день.       — Уйди, — раздалось в ответ на стук из-за двери одиннадцатой палаты, закрытой на щеколду.       — Я пришёл попрощаться, — холодно отозвался Гилтиас, чувствующий себя по-идиотски. За дверью молчало так долго, что доктор готов был плюнуть и уйти, но та всё же скрипнула петлями, приоткрылась.       — Увольняешься? — равнодушно спросил Маджере, будто формальности ради.       — Меня увольняют. Уже уволили, — Гилтиас сердито шагнул внутрь и закрыл дверь за собой. — Ты доволен, я надеюсь.       Доктор успел забыть, какие слова крутил в голове перед тем, как пришёл, и напомнил себе, что не собирался ругаться. Вина была за ним, и наказание справедливо, хорошо ещё, что обошлось без скандала — тогда репутацию было бы не обелить уже ничем; но показное равнодушие Рейстлина взбесило, да и... Что уже терять?       — Поясни-ка? — скептически тот изогнул бровь, и Гилтиас разозлился окончательно.       — За нарушение врачебной этики! За неподобающее поведение! За...       — Я никому ничего не говорил.       — Ну конечно, это я пошёл и покаялся начальству, что целуюсь с пациентами!       — ...ами? — ещё более равнодушно поинтересовался Рейстлин. — Мне-то это зачем? Чтобы перестать считаться твоим пациентом, думаешь? А не много ли чести?       Гилтиаса будто холодной водой окатило — не злостью чужой, не нарочитой насмешкой, пониманием.       — Это не ты.       — А я что сказал? — пожав плечом, Маджере отвернулся к окну. — Прощай, Гилтиас.       И если бы не доля градуса выше, чем нужно было, можно было поверить. Гил едва кулаком в стену не заехал. Всё не так, как он думал!       — Рейстлин?       — Что-то ещё?       — Ты не мой пациент.       Доктор был готов к тому, что скандал всё же случится, к тому, что пациент продолжит играть в равнодушие и оттолкнёт, но напряженные плечи дрогнули под ласковыми ладонями, Рейстлин запоздало спрятал глаза, отшатнулся — но не сразу... Всё встало на свои места, и Гилтиас окаменел от понимания, что на самом деле значит его увольнение.       — Этим всё не закончится.       — Что? — поднял глаза Маджере.       — Этим всё не закончится. Я только и делаю, что ошибаюсь, но поверь мне ещё раз. Пожалуйста. Ещё не знаю, что я сделаю, но...       — Ничего ты не сделаешь. Всё уже закончено.       — На минуту замолчи, прекрати злиться и подумай, — доктор замер, чувствуя, как встают дыбом волоски на затылке, как покрываются мурашками руки от волнения. — Ты хочешь, чтобы это была последняя наша встреча?       В долгую паузу перед ответом ухнуло, оставляя за собой ледяной след, сердце.       — Нет.

***

      Вопреки обещанию, если бы не сны, Гилтиас мог бы решить, что лучшее решение — никогда больше не напоминать Рейстлину о себе. Не выдумал ли он себе, что между ними было что-то настолько важное, чтобы рисковать собственной карьерой, стабильностью состояния пациента?.. Бывшего пациента. При прощании зналось точно, но чем больше проходило времени, тем сильнее сомневался доктор.       А сны не отпускали. Каждую ночь Гилтиас будто уходил в какую-то другую жизнь: в ней не было «Последнего приюта», зато были сильные крылья, было небо и крылатые корабли, и дирижабли, вальяжно плавающие в сизых тучах, смешные бакалейщики на рынке, пугающиеся каждый раз стука его когтей по мостовой с каким-то будто даже удовольствием...       И был он — такой, что при встрече с ним словно душа возвращалась домой, что бы это ни значило. Лис с выцветшей в желтизну шерстью и серебристым подшёрстком встречал его за городской стеной. Они не говорили: дракон даже не знал, умеет ли тот вообще говорить, но это не мешало понимать друг друга. И был весенний лес, по утру пряной росой залитые луга, вечерами заставляющие чихать от пыльцы обоих, были долгие прогулки и удивительный покой где-то в огромном сердце под золотой чешуёй.       Только к обрыву лис его не пускал. Скалился, рычал даже, становился на пути... Наверное, потому что сам летать не мог. А как дракону хотелось разбежаться, раскинуть крылья над огромной пропастью, дна которой даже видно не было из-за высоты и клубящегося внизу плотного, тёмного тумана!       Только просыпаясь, Гилтиас вспоминал, что есть прообразы у каждого обитателя волшебной сонной страны, и тоска накатывала с новой силой, и пугала своя привязанность. И, ледяная, в голове ворочалась тяжёлая мысль, что Рейстлину он тоже может сниться.       Только поэтому и решился на последнее средство, когда один за другим отпали, не сложившись, все остальные планы.

***

      — Убить дракона! — постановили на городском совете. Его появление приводило в нездоровое воодушевление детей, пугало стариков и наносило убытки, пусть чаще всего в форме растоптанной клумбы или перевёрнутого прилавка. Но где дракон, и до беды недалеко от мелких неприятностей. Хвост оттопчут, и спалит в отместку… Нужно пользоваться моментом. Нанести упреждающий удар, пока непоправимого не случилось. Избавиться вовсе, раз отвадить не получается.       Где найти его, загадкой не было, нахал всё время в окрестностях кружился. Подготовка тоже была стремительной, арсенал был к войне готов, не то что к дракону.       И вот уже подковы стучат по мостовой, да только у лиса сердце — ещё быстрее, и совсем не оттого, что бежит со всех лап... За стеной раньше воинственного отряда, вооружённого и тяжёлыми чёрными стрелами, и катапультой, и ведьмой — что страшнее всего! — оказался, да толку... Дракону бы взлететь да убраться, а он словно за игру принимает! И сколько зубы не скаль, сколько не фыркай на бегу... Разумеется, дотравили их до самого обрыва, вынудили к кромке, к самому краю прильнуть, а дракон и рад, похоже!       Ведьма спешилась неторопливо, земле будто поклонилась — змею из рукава выпустила, и от её неслышного движения вздрогнула земля, трещинами пошёл край обрыва. Ждать, какие ещё сюрпризы та преподнесёт, лис не стал: завыл тихо, протяжно, пробуждая дремлющее внутри...

***

      Найти нужное помещение труда не составило, странно было скорее, что остальные в больнице не чувствуют беснующейся, дикой, неприрученной магии. Едва успел, стены уже крошились. Рухнет всё к чертям, да их троих тут и похоронит...       — Вон, мешаешь.       Нет. Двоих. Главврач юркнула за дверь, заперла за собой, торопливо, оглядываясь, побежала прочь тёмными коридорами, где минутой раньше оскальзывался на поворотах, боясь не успеть, Рейстлин. Истерически защёлкала кнопка лифта, и Маджере не закатил глаза только потому что некогда было. Зацокали в рваном, сбивающемся ритме, каблуки по лестнице — нет, всё же не идиотка, просто растерялась.       Может, успеет выбраться, стерва.       Огромное облегчение.       А ведь похоже, что и правда опоздал.       — Гил, ты меня слышишь?       — И вижу, что я тебе, инвалид?       Нет, конечно. Всего лишь взрывная смесь из огромного таланта и полного отсутствия контроля. А девочка со спичками который раз вовремя убежала от взрыва.       Гилтиас в пустом помещении сидел, откинувшись на простую деревянную спинку стула, и больше в бывшем изоляторе, защитные руны по стенам которого уже стекали жидким огнём, норовили вывернуть здание наизнанку, ничего не было. Он был спокоен, и внешне то, насколько доктор не в себе, выдавали лишь жёлтые глаза с тонким, как лезвие, вертикальным зрачком. И не поймёшь, чем его спровоцировали…       — Она дала тебе что-то?       — Только змею, — Гилтиас фыркнул, и перед глазами Рейстлина, словно мираж, проступила поверх уродующихся стен вторая картинка — обрыв. И ведьма. — Я сам.       — Что сам? — машинально переспросил Рейстлин, с силой жмурясь… Бесполезно. Обрыв выворачивался в комнату, изнанка менялась местами с лицевой стороной — и трескалась, трескалась, трескалась…       Уже было понятно, что разговорами доктора не остановить, и все силы уходили на то, чтобы подавлять чужую магию, сдерживать. Пока не схлопнулись миры, рождая катастрофу, масштабы которой зависят только от количества накопленных сил Гила — а его не знал ни он сам, ни Рейстлин.       — Сам ей позвонил. Сам вернулся. Сам согласился на то, что она предложила.       — Ага… — перед глазами плавали и взрывались разноцветные пузыри, спутники мигрени — уже перестарался? Магия уходила. А изменилось ли хоть что-то — не понять, уже крошится и под ногами, и над головой... — Сам, молодец какой. А остановиться сам сможешь?       — Зачем? — доктор с недоумением моргнул жёлтыми глазами, и Рейстлин явственно увидел за его плечами золотые, чешуйчатые крылья. — Это полёт, ты хоть знаешь, что это для меня значит? Почему ты скрывал? Почему всё время пытаешься остановить меня, почему никогда не говоришь правду, почему не пускаешь?!       Гилтиас вскочил с места, обрыв стал ярче комнаты, и Рейстлин попятился, с ужасом чувствуя, что лишается дара речи, что подкашиваются лапы. И никакой правды уже не скажешь. И не остановишь. Хотя… Можно спровоцировать доктора использовать все имеющиеся силы. Последнее средство. И самому придётся тоже...       Лис фыркнул. Меньше всего он мог предположить, что последнее в жизни волшебство сотворит ради того, чтобы защитить кого-то от самого себя.       Полёт, значит? Вот что для тебя главное? Ради этого вернулся, ради этого и на голову себе здание психушки уронить не жалко?       Ну так полетели!       Дракон взревел и ринулся следом ещё до того, как обрушился край обрыва, на краю видимости сложил крылья, ловя бескрылого лиса, и бесшумно канул в чёрный туман.       Потолок осы́пался с грохотом.

***

      — А я говорю — идиоты.       — Знаешь, многие люди с собственными чувствами не справляются и безо всякой магии.       — Прекрати искать нам оправдания. Влюблённые везучие идиоты. Люди не бывают такими везучими, Гил… Но идиоты! Поговорить не смогли, зато как кинулись спасать друг друга, о!       — А это мы не человеческое везение использовали. Всё кончилось хорошо. Ну, не так плохо, как мы думали сначала. Особенно пока нас из-под обломков выковыривали.       — Я даже не против был бы, если б это и правда оказалось мое последнее колдовство, как я думал.       — Ой, да конечно, ещё ПТСР мне изобрази. Ты сам говорил, теперь всё стало проще, понятнее...       — Это успешно нивелируется необходимостью объяснять тебе пару миллиардов вещей, связанных с магией. И необходимостью жить две жизни одновременно.       — Кстати! Пойдём ночью в порт, корабли пугать? Они так разлетаются смешно!       — У тебя совесть есть, дракон?       — Кто бы говорил, у меня чуть чешуя не поседела нафиг, когда ты… Ты там когда разговаривать начнёшь? Не каждый же раз с обрыва прыгать, чтобы объяснить что-то.       — А это не мой выбор. Видно, кое-кто другой очень хотел, чтобы я там молчал в тряпочку...       — Сам же мне разжёвывал, что это не так работает. И между прочим, у меня есть получше способ тебя заткнуть…       — ...Гил, пообещай, что там мы целоваться не будем? Это будет как минимум странно… Да убери ты руки, увидят же. И так слухи ходят уже. Что я говорил?.. Ах, да — это будет как минимум странно, а как максимум — я боюсь, что ты меня сожрёшь нечаянно… Эй, ну действительно-то руки зачем убирать было?