Тессеры

      День морозный, это даже приятно после влажного, пахнущего йодом и прудом осеннего тумана, но... Вечером на стене дома появляется трещина — от самого фундамента. Гил коротко, ошарашенно матерится, тут же оглядываясь, говорит: «Ерунда». Ерунда ли? Она раздирает стену и в подвале, расцвечивает её до крыши абстрактным узором, который был бы красив, если бы не... В нём есть что-то нереальное, невозможное. Не только потому что оба мало смыслят в строительстве, температурных деформациях и том, что теперь делать. Оттуда сквозит каким-то другим ветром.       Гил смеётся, шутит о проклятиях. «Разберёмся».       В кладовке и подвале не находится ничего, что помогло бы «разобраться» (Гил уверен, что нашёл бы хоть что-то подходящее, но его находки составляют пыльная и голубоглазая лысая кукла, сборник статей о селекции хмеля — Рейстлин читает «хемуля» и обещает как-нибудь потом рассказать о хемулях, — и пыльная бутылка, в которой колыхается слоистое, плесневелое). Неудивительно — в доме-то и мебели почти нет. Есть крошечный бестолковый камин в гостиной без мебели, занозистый деревянный пол, щепками впивающийся в старое одеяло, рассчитанное, должно быть, на десятиспальную кровать — оно и матрасом служит, и одеялом, и подушкой. Есть такая же огромная кружка (в маленьком доме любили большие вещи), которой хватает вечером на двоих, и которую надо перестать наконец ставить у каминной решётки, когда начинает мешать — рано или поздно треснет от жара. А за пределами дома есть стылый ветер, который изредка приносит от пруда, скрип калитки без замка и ломкие ветви яблонь в саду. На некоторых висят ещё поздние яблоки, сегодня покрывшиеся ледяной коркой.       Гил озадаченно запускает пыльную руку в золотое руно волос и спускается с чердака, вдруг начисто забывая — что он искал?       — Говорю тебе, чай кончился. Весь. Совсем. Ну и чёрт с ним, спать уже пора, будем пить, что не кончилось.       Бокалов в доме тоже нет, тёплое вино льётся из закрытого, кажется, чугунного ковша в ту же кружку. Что там ещё — бог весть, Рейстлин не выдает секретов, но оно греет и успокаивает. От одеяла-мутанта тепло пахнет сухими травами.       — Трещина, — вспоминает Гилтиас, когда кончается и вино, смотрит на провинившуюся стену, но та чиста — никаких абстрактных узоров.       — Какая ещё... — сонно ворчит Рейстлин, и Гил хмурится. Как же так...       — Ты мне голову морочишь? Была же.       Она есть, вообще-то. Просто стала теперь — не толще волоса.       — Морочу. Спи, — Гил явно не верит, но совета слушается, и засыпает, нахально ввинтившись в объятия — Рейстлин до сих пор не привык, что может засыпать с кем-то рядом.       Он уснуть поначалу и не может. Не было для нитей их судеб такого узора, в котором ничья бы не оборвалась, не запуталась, не ушла бы в сторону. Сами все переделали: перешили, перестегали, как умели. Реальность трещит по швам именно из-за них, скалит хищную пасть...       Подавится.       Рейстлин с не менее хищной ухмылкой смотрит на стену.       — Слушай, мы же едва пили вчера, — утром Гилтиас недовольно встряхивает встрёпанной головой. — Почему так всё расплывчато?       — Спал долго, — безмятежно откликается Рейстлин. — У нас чай кончился.       С яблок в саду капает растаявшая корка, капли с глухим шорохом утопают в тёмных листьях, устилающих землю.       Трещины на стене нет.