Тессеры

      Тишина. Тишина заполняет всё вокруг, каждую трещину в ледяной корке под босыми ногами, которые отчего-то не чувствуют холода…       Впереди бесконечное множество дверей, поворотов, коридоров… Куда идти? Памяти нет даже о самом себе, все мысли занимает только одно, инстинктивное — лабиринт нужно пройти. Но как?       — Рейстлин! — чужой голос исчезает так же внезапно, как раздался, вызывая дрожь дважды.       Здесь некому говорить. Некому звать по имени. Это ведь имя?       Без толку топтаться на месте, нужно идти хоть куда-нибудь.       Стены не имеют конца. Вверху между ними — блёклое небо, впереди нет ни единого проблеска света.       Первая дверь.       Сколько времени занимает понимание, что это не тот выход, как бы ни был хорош почти игрушечный мирок, простой, понятный, но не родной, чужой? Пальцы печёт, но едва-едва, зло обожгла ещё дверная ручка. Закрыть за собой. Никогда не возвращаться. Двери одинаковые, и пометить нечем, с собой ничего нет — чему удивляться, его и самого здесь нет, кажется…       Вторая дверь. Беречь руки!       И всё равно… Под ногтями щепки — перед уходом хоть несколько засечек на полотне тёмного, почти чёрного дерева. «Не возвращаться!».       Принять сюрреалистичные законы мира, потому что больше ничего не остаётся.       — Это не мир. Миры только за дверями.       — Кто ты? — единственное дружественное здесь — этот голос.       — Просто верь мне.       — Я верю!       И снова тишина.       Миры за дверями… Какая, к чёрту, разница!       — Я хочу выбраться!       Тишина.       Следующая дверь далеко, за десятками тупиков и поворотов. Кружится голова, и ручка становится опорой…       — Не сюда!       От двери отшвыривает — в противоположную стену, в камень и лёд.       — Я всё ещё должен тебе верить?! — тишина. — Эй!       За следующую ручку браться страшно, но ничего не происходит. Скрывающееся за дверью так же мертво, так же пусто и безжизненно, как и лабиринт.       Вера никуда не делась, как бы ни саднила спина. Ничего здесь нет, ни голоса, ни выхода, пусть хотя бы вера останется.       ...       Позади уже десятки, сотни дверей. Может, тысячи? От вида осклизлых стен тошнит. Вверху темнеет, усталость сдвигает чёрный камень постепенно, но уверенно.       Неожиданным ветром приносит сказанное куда-то в сторону, глухо и с ненавистью.       — Вы верите в бога? — и, через паузу: — Тогда молитесь. Он не выйдет — и вы не выйдете.       Смешно: в холодной и беспомощной чужой угрозе неизвестно кому чудится что-то родное, знакомое. Но этого недостаточно, чтобы вернуть истраченные силы.       Если лабиринт не имеет конца, будет ли бесконечно длинной жизнь, чтобы продолжать ходить по этим коридорам?       — Ты сам придаёшь междумирью этот вид, тебе нужны не двери, а выход отсюда.       — Мне ничего не нужно.       Тело не чувствует холода, и кажется удачной идея просто сесть у очередного поворота.       — Дай мне тебя вывести.       — Ты не сможешь. Здесь нет выхода.       — Есть. Я жду тебя здесь.       Если есть магия, то она — в этом обещании.       — Вставай!       — Я иду.       Слева тупик.       — Назад. Ещё. Теперь направо.       Впереди рушатся камни. Внизу кипит огненная река.       — Вперёд. Не бойся.       — Серьёзно?!       — Закрой глаза.       Какого чёрта… Здесь ничего нет, кроме миллионов замерших миров, кроме стылой, высасывающей душу бессмысленной пустоты.       — Ты ведь ждёшь? Я иду.

***

      — Ну наконец-то!       Рейстлин заставил взгляд сфокусироваться. Деревянный потолок… Докторский домик.       — Как я тут оказался?       Сесть трудно. Тело деревяннее дома, словно несколько дней спал.       — Тише, — Гилтиас сел рядом, протянул чашку с водой. — Всё хорошо.       Жадно выпив, Рейстлин сжал мучительно ноющие виски пальцами.       — Насколько нелегально я тут?       — А теперь ты снова прагматик? Полностью легально, успокойся.       — А главврач?..       — Подозреваю, она меня боится. Не скажу, что я не доволен… Но ещё лучше было бы, если бы она была мужчиной.       — Чего? — окончательно потерялся Маджере.       — Слишком сильное желание хотя бы ударить. И не один раз, — протянул Гилтиас мечтательно и вздохнул. — Тебе бы тоже трёпку задать… Что помнишь последнее?       Только теперь стало ощущаться буквально звенящее в воздухе напряжение. Пациент нахмурился, закрыл глаза… Память никуда не уходила, лишь спала вместе с ним.       — Лабиринт. Твоя начальница пришла ко мне со старыми архивными записями…       — И ты согласился участвовать в очередном идиотском эксперименте. У тебя есть терпение, хоть немного? Какого чёрта ты в каждую мышеловку так рад голову сунуть?!       — Ты злишься?       — Я несколько часов был почти уверен, что ты не вернёшься, а я тогда я сяду за убийство! Почему ты просто не рассказал мне, хотя бы?!       — Ты ведь был там, — до этого взгляд хотелось опустить как можно ниже, но теперь Рейстлин впился им в лицо доктора.       — Был, — Гилтиас вздохнул и отобрал у пациента пустую чашку. — Я знаю, как долго ты искал этот вход, но, Рейст… Ты зря пошёл туда на условиях женщины, которой такое место ни за что бы не поддалось. Если бы ты открыл его сам, и у тебя, и у меня было бы там куда больше осознанности и власти. Мы были бы там как дома. А так… Я просто почувствовал. Но даже достучаться до тебя было очень трудно. И что у тебя в голове творится, раз ты превратил выход в сцену из кошмара, я не знаю.       — Значит, это всё-таки был выход? — Рейстлин нервно вздохнул, отчетливо вспоминая падающие в лаву камни. — А что было потом?       — Ну, ты очнулся, деловито предупредил меня, что тебе несколько дней будет плохо, попросил сильного снотворного, и я устроил тебя тут.       — А главврач?..       — Не пикнула. Кажется, она не поняла, что я могу осознанно достаточно мало, и решила, что раз я примчался, едва тебе припекло, то… Тебя её присутствие, кстати, не смутило: успел рассказать, что мы можем теперь убраться куда угодно, и только потом в обморок грохнулся. Ненадолго. А потом уже я тебя увёл и накачал, как ты просил.       — Постой… Так это правда! Те миры… Ты знаешь о них? Ты ведь не пустил меня в одну из дверей!       — Да, и я не собираюсь рассказывать тебе, что за ней.       — И не надо! Но ты знаешь, куда мы можем убраться!       — Мы, да? — Гилтиас наклонил голову, усмехнулся, и напряжение сгустилось тут же ещё сильнее. — Мы никуда не собираемся, Рейстлин. Пока ты не научишься мне доверять, мы и с места отсюда не сдвинемся, ясно? Пойду приготовлю тебе что-нибудь, лежи. Отходить ещё долго будешь.       Пациент, нахмурившись, проводил взглядом уходящего на кухню доктора.       — Это не недоверие.       — Какого чёрта ты встал?       Дождавшись, когда закипит и выключится, перестав шуметь, чайник, Рейстлин повторил:       — Гил, это не недоверие. Я привык так. Один.       — Очертя голову. Табуретка рядом, сядь.       — Хорошо, я идиот, признаю. Я должен был сказать.       — Мне тебя силой усадить?       — Если я сяду, ты будешь слушать? Я думал, что смогу привести тебя туда. Что только разведаю дорогу, и…       — Ты едва не заперся навечно в месте, где мог бы быть хозяином.       — Я уже сказал, что идиот!       — Безнадёжный! — Гилтиас обернулся сердито. Рейстлин смотрел виновато, но прямо.       — Пусть так! Но я шагнул с высоты в кипящую реку на твой голос, даже не помня, кто ты для меня. Если это не вера, то что ещё?       Доктор, выключив плиту, сел рядом, посмотрел требовательно, будто испытующе. Рейстлин неловко коснулся его руки кончиками пальцев и охнул от того, с какой скоростью те оказались в плену чужой ладони.       — Обещай, что такого не повторится больше ни в одной жизни и ни в одном мире.       Рейстлин опешил:       — Почему ты уверен, что я могу?..       — Припомнить твои слова про реку? Мне нужно услышать, как ты это скажешь. И решить, верить ли в намерение.       — И мне ты это говоришь, потому что…       — Потому что ты должен понимать.       — Я обещаю.       Напряжение разбилось с почти ощутимым звоном, но страх всё же толкнул спросить:       — Ты мне веришь?       — А то ты не понял, да? — Гилтиас устало рассмеялся. — Мы можем вместе, наверное, всё, это я знаю… И верю тоже. А ты?       — А я — знаю, — Рейстлин с облегчением потянулся поцеловать доктора, и прервался с сожалением лишь когда тот мягко отпихнул.       — Позёр ты… И манипулятор. Но сейчас тебя уже ничто не спасёт. Будешь есть.