Тессеры

      В тот день Гилтиас ждал тихого часа, как на иголках. Дежурные санитар и медсестра сказали только, что с его пациентом ночью «было неладно», главврача, которая точно знала, в чём дело, на месте не было, записи в журналах ничего не проясняли, а сам Рейстлин с утра бодрился настолько убедительно, что почти переигрывал, и доктор окончательно убедился в том, что всё плохо.       Стрелки часов доползли, наконец, до нужных отметок, но на стук в дверь знакомой палаты никто не ответил. Внутри, конечно же, никого не было. Чертыхаясь, Гил привычно провёл рукой по притолоке. Ну хоть записка была.       На чердаке царило мягкое осеннее, ещё и туманом разбавленное, солнце. Пробиваясь сквозь щели старой крыши, оно раскроило уверенными стежками весь пол, поделило пространство, очертив границы светящимися линиями, в которых клубились блестящие боками пылинки. Едва слышно игла древнего, как сам Приют, патефона сцарапывала с пластинки что-то старое, с детства знакомое.       Пахло пылью, тёплым деревом, пеплом и, неуловимо, но пронзительно — чем-то тонким от курящегося в уголке благовония.       — Рейст, что происходит?       Виновник тревоги доктора невозмутимо открутил крышку пузатого термоса.       — Иди ко мне, — он кивнул на тонкое одеяло, на котором, скрестив ноги, уселся и сам, устроил два чашки и растрёпанную корзинку с печеньем.       — Я тебя прошу, больше не поднимайся сюда один. Там же лестница на соплях держится, — Гил устроился напротив Маджере. — Что случилось ночью?       Рейстлин невозмутимо протянул доктору уже полную чашку.       — Какао. Не пикник, конечно, и не ужин в ресторане, но...       Гилтиас за утро и день успел накрутить себя настолько, что готов был уже хорошенько встряхнуть пациента, как всегда игнорирующего важные вопросы, но тут словно что-то щёлкнуло в голове.       Чердак оказался полон: накрыло, тяжело и давяще, разочарованием, привычным каким-то, тусклым отчаяньем... Сквозь плотный туман меланхолии трудно было различить проблески весёлого упрямства, зато луч чистой, неожиданно светлой радости на фоне всего остального выделялся ярко.       Рейстлин смотрел прямо на Гилтиаса.       Не сразу стало понятно, что чёртова башня из эмоций выстроена на фундаменте глубокой — ещё немного и пойдёт трещинами, — усталости, но погружение в чужие чувства, осознание, и интуитивное, импульсивное решение заняли секунды.       Доктор, вздохнув, пересел, устроился позади пациента, обнимая, и взял наконец чашку. Рейстлин на несколько секунд замер, одеревенел, выстраиваемую им защиту почти можно было увидеть, но видимо, усилия воли (чьей?) оказалось достаточно, чтобы разнести её в клочья ещё до того, как та достаточно вырастет.       Какао горчило. Пыль замерла в воздухе. Полуобернувшийся пациент, уткнувшись лбом в докторскую ключицу, молчал, не сопротивлялся — а вокруг теплело, светлело... Или это перед глазами?       — Всё, Гил, хватит, — спецэффекты выключились разом, только пыль по-прежнему не двинулась с места. Рейстлин смотрел теперь виновато, но иронично.       — Я что-то сделал, — в последний момент предложение передумало быть вопросом, в этом доктор уже не сомневался. — Что?       — Поделился... — пациент замялся, мягко забрал пустую чашку, отставил подальше. — Маной? Дурацкое определение, но самое близкое.       — И... Помогло?       Рейстлин неожиданно расхохотался.       — Ты так убедительно иногда прикидываешься неофитом! А потом творишь что-то, чему другие годами учатся...       Гил смутился и, не успев прикусить язык, спросил прямо:       — Ревнуешь?..       О подобной стороне волшебства доктор раньше не думал. Выгрызающий свою магию из реальности едва ли не зубами пациент вряд ли мог обрадоваться интуитивным успехам и без того куда более обласканного судьбой доктора.       Но Маджере только снова засмеялся. Музыка закончилась, патефон тихо пощёлкивал в углу, пыль в воздухе медленно вернулась к своему танцу.       Гилтиас прижался губами к виску Рейстлина, спросил снова, на этот раз уверенный в том, что ответ будет:       — Что случилось ночью?       — Ничего страшного. Просто я слегка перестарался.       — Что ты сделать-то пытался?       — Почему пытался... Я сделал. Подкоп из своей магической клетки. Возвращаю в свои руки контроль, ответственность... Постепенно.       Расплывчатость, характерная для слов Рейстлина, должна была сейчас, когда речь шла о чём-то очевидно важном, раздражать, но отчего-то этого не случилось. Доктор только головой покачал, хотел было направить рассказ в нужную сторону, но Маджере раньше заговорил снова.       — Я тебе ещё одну сказку хотел рассказать.       — Но?       — В другой раз. Сегодня расскажу быль, — пациент кивнул на окно: несмотря на солнце, диск луны выделялся на бледном небе над седым от тумана лесом. — Видишь дорожку?       Зрение пришлось напрячь, но молочная тропка от деревьев к луне проявилась отчётливо.       — Обилие дверей, дорог, путей и тропинок в наших легендах пугает даже подготовленных, — в голосе пациента слышалась ирония. — Но эту не перепутать. Все остальные примиряют, тем или иным способом, с собой и магией тех, кто не смог сделать этого сам. Эта — стирает и человека, и его магию, и саму возможность его существования.       — И кому могло бы понадобиться?.. — Гилтиас замолчал. Понятно же, кому. Тому, кто видит таким единственный верный выход.       — Она жадная, — буркнул вдруг пациент и снова спрятал лицо.       — Что?       — Я говорю, она жадная, — слова звучали глухо, но чудился всё же в них какой-то смешок. — И вредная. Я долго её искал. А она сама явилась, когда уже не нужна была.       Гилтиас похолодел, почти огрызнулся:       — Договаривай!       Рейстлин с удивлением приподнял голову.       — Вечно из тебя клещами тянуть надо, — буркнул доктор.       — Тебе кажется, я из вредности. Из привычки не делиться? Да, возможно. Но Гил, я никогда не знаю, где границы твоего понимания. И никогда не знаю, что стоит говорить в этом месте вслух, а что — нет.       Маджере замолчал, озадаченный Гилтиас тоже не нашёлся с ответом, только костлявые плечи сжал в своих руках покрепче, словно это влияло на что-то. Влияло, наверное — пациент улыбнулся.       — Я хочу вернуть себе контроль. Полный, а не такой, как сейчас, после всех больничных экспериментов, — едва начав снова говорить, Рейстлин поманил туман пальцем, и тот просочился прямо через стекло, окутал их двоих будто одеялом: слова зазвучали глуше, интимней. — И у меня пока получается, хотя я из осторожности впервые в жизни иду мелкими шажками. Но я получаю и то, чего хотел раньше, не теперь. Эта тропинка… Не пойти по ней было так же сложно, как когда-то смириться, что она передо мной не открывается. Неважно, было бы правдой то, что о ней говорят. Поэтому у меня нет сил, поэтому утром я всё же потребовал таблеток. Но ничего больше. Теперь я договорил?       Гил молчал, но Маджере, казалось, кивнув туману, отпустил его обратно на волю.       — И ты не… — Гил прервался на полуслове. Бестактно. И что, если ответ будет не тем, какой хочется?       — Не жалею? — уточнил Рейстлин, выждав паузу, но так и не дождавшись продолжения. — Гил, прекрати волноваться за меня, ты не о том думаешь. Сама эта тропа — поражение, безоговорочная капитуляция. А я больше не собираюсь сдаваться, и это была победа.       Гилтиас тихо, сердито, но с облегчением выдохнул.       — Потом мне расскажешь, что я опять делаю не так, ладно? — пациент нахально подмигнул, и без перехода со вздохом одной рукой обнял. — Чтобы я мог совершать уже какие-нибудь другие ошибки, когда у нас будут настоящие свидания.       — Рейстлин, я серьёзно. Дай руку.       — Да брось, тебя-то ступеньки выдержали. А я не ребёнок, в конце концов.       — Господи, ты же ещё и патефон туда тащил, да?! Дай руку!

***

      Спустя три недели лестница была отремонтирована. Отчего-то приезжающий иногда на мелкий ремонт из города сварщик ни с кем не поделился странной историей о том, что за это заплатил ему молодой смущённый врач, но сами металлические ступеньки над крутым пролётом сохранили свой полуразрушенный вид, и никто не рисковал ими пользоваться. Почти никто.