Тессеры

      Рейстлин тихонько потянулся и тут же ощутил на себе руки доктора: тот безапелляционно потянул его к себе, обнял и сообщил что-то неразборчивое. Не сдержав смешка от эдакого ночного собственничества, Маджере прижался покрепче спиной к груди Гилтиаса и легко погладив нахальную руку, ещё и голенью о голень потёрся — развернуться и как-то ещё ответить на объятие было невозможно, это он уже знал по опыту. В теле колыхнулась приятная усталость, вспыхнула небольшая, весёлая искорка желания, намекающая, что её очень легко раздуть снова, и... ещё раз устать.       Но Рейстлин ловил ускользающую дремоту. Хвостик сна золотистой ниточкой скользил под закрытыми веками, дразнил и не давался, но и ускользнуть окончательно не торопился. То выныривая из полупрозрачных миров, то ещё сильнее погружаясь в эфемерную ткань сновидения, Маджере преследовал его до тех пор, пока из-за спины не раздалось сонным голосом:       — Ты чего маешься?       Хвостик мелькнул последний раз и растворился в предрассветных сумерках. Хватка стала мягче, свободнее, и Рейстлин привычно развернулся, подставил лоб губам.       Неделю назад один из фельдшеров привёз в «Последний приют» какую-то гадостную форму гриппа: тягостную и уложившую за три дня половину всей больницы, включая и персонал, и контингент. Рейстлин традиционно подхватил заразу в числе первых, следом заболел и его доктор. Когда стало ясно, что пора принимать меры, главврач пошла на невозможные нарушения, лишь бы сдержать распространение и закончить всё как можно скорее. Домики персонала сейчас использовались как карантинные изоляторы: в больших находилось по нескольку пациентов с одним или двумя докторами, маленькие использовались по мере надобности, как получится. Рейстлин с Гилтиасом, вынужденно запертые вместе, как и многие другие врачи с пациентами, были уверены, что единственные получают от этого удовольствие. Болезнь уже отступила, но расселить их обещали не раньше, чем разрешат анализы крови. Поставленной для пациента раскладушке ежеутренне придавали на всякий случай «жилой» вид, хотя тот на ней, конечно, ни одной ночи не провёл.       А сны эти — совсем не принадлежащие Рейстлину, будто через подушку перетекающие к нему от Гила, — стали уже почти привычны. Оттого не став менее загадочными... Маджере точно был уверен, что никто на Гилтиаса сейчас не влияет, сам же он исподволь к нему не совался и так наследить не мог. Магия лилась из этих ночных расплывчатых приключений, мелькала перед глазами, но не давала ничего толком рассмотреть. Сколько раз пациент просыпался уже от ощущения мазнувших по глазам тёплых крыльев, сколько раз золотой пыльцой перед пристальным взглядом рассыпалась мгновение назад чёткая картинка! Он видел в ней ответы, которые искал уже давно, видел безгранично важное для Гилтиаса... И если бы не тепло чужого дыхания по ночам, не сонные вечерние просмотры то кино, то ещё какой ерунды, не абсолютное, о каком и не мечталось, упоение обладания друг другом — Маджере бы не ограничился только этими ночными игривыми погонями.       — Рейст?       — Всё в порядке, — хулиганство чужой магии сейчас не пугало, не злило пока отсутствие отгадки. Пациент чувствовал, как никогда отчётливо — всему своё время. — Спи. Или вставать уже будем?       Доктор недоверчиво приподнял голову, всмотрелся в сизый туман, от которого через слегка приоткрытую форточку тянуло глубоко осенним запахом жжёных листьев.       — Ну уж нет, — он перевёл глаза на часы на тумбочке, устроил голову снова на подушке и выдохнул в макушку пациента. — Шести утра нет, спать и спать ещё. Мне что-то такое классное снилось... Может, приснится снова?       — Обязательно, — с предвкушением отозвался Рейстлин.