Тессеры

      Кикиморку звали Оккли. Дядюшка-тролль, водящий её сегодня по болоту, говорил: «Ох ты», и вздыхал. То ли выговорить не мог, то ли всё сокрушался, как это она от людей ушла.       — Сюда не суйся, — увёл он её подальше от зарослей аира, из которых пахло густо и пряно. — Там куколки призраков, не дай Хозяин, подавишь. С соседями надо в мире жить.       Оккли кивала и запоминала. Треть от сказанного, ну да разберётся как-нибудь.       Впереди распласталась марсилея — плотно растёт, уютно! А в середине полянки будто блик солнечный, хоть и небо сегодня затянуто, и кроны древесные под ним сплелись, обнялись, упрятали болото под зелень и тень. А что это рядом?       — Ах ты! — дядюшка остановился, будто хотел дорогу переменить.       — Что, что там? — запрыгала Оккли.       — Не что, а кто...       — Соседи, да?       Она уже и сама видела. Это одного из них она за солнечное пятно приняла, а второго — за особо густые заросли.       — Ох ты — «соседи»!       Хозяин болота поманил их тонкой перепончатой рукой. Оккли пискнула, но пошла, длинными мягкими ушами глаза закрыла, когда тот её подхватил. Пробежалась горячие пальцы по левой лапке, чутко застыли там, где болело. Ой! Вдруг решит, что больная, да прогонит?! И вовсе нет, это просто... люди. Не по глупости же с хлебного места в дикие убежала от мамки, от бабки. Ну, не только.       Дядюшка и Хозяин болота зацокали, застрекотали о чём-то, а она задрыгала ножкой — опусти, дескать! Не опустил. Второму, светлому отдал, а он пощекотал ей хохолок, заставив рассмеяться и вовсе после этого закаменеть от смущения, но уже не страха. От его рук тепло расходилось по лапке в разные стороны, а когда растворилось — ничегошеньки уже не болело. Она тихонько, благодарно мяукнула, на пробу потыкала его кончиком хвоста и снова засучила ножкой — Хозяин с дядюшкой рассвистелись-расхохотались. Светлый опустил её обратно в мелкую зелень, на мягкую землю.       — Ох ты! Гляди теперь, веди себя хорошо, а то меня подведёшь, я же тебя представил, — дядюшка повел её прочь, к кустам мелкой, яркой морошки.       Оккли не удержалась, обернулась. Хозяин показал светлому раздвоенный язык, метнулся к топи — только и замелькала в ряске зелёная волна, а мгновение спустя и светлый в марсилее не стоял, догоняла зелёную волна золотая, догнала, поверх перелилась, замелькали цвета — не углядишь! Лягушки и водомерки врассыпную бросились, заорали, но так, для порядку больше, чем возмущённо.       — Я думала, он старый, — хихикнула Оккли и прикусила язычок — ну как услышит!       — Древний, — поправил дядюшка. — И что? Живой же... Вон, как помолодел, когда саламандра на болоте объявился. Пошли к Лиху, оно уже, поди, отобедало. Русалки сегодня не покажутся, распугали они их.