Тессеры

      — Ты уверен? — Рейстлин спросил негромко, ровно и спокойно, но антураж — темень, интимность, близость друг к другу, — окрасил вопрос миллиардом полутонов, и Гилтиасу остро захотелось найти способ ответить так, чтобы не упустить ни единого, и это было неожиданно больно.       — Ты ведь специально, — разозлился он. — Какой актёр пропадает!       — Доктор, вам не нужно от меня защищаться, — пациент не упрекнул, не сделал ни полшага назад, просто констатировал, но температура в помещении упала на градус.       — Я уверен, — торопливо ответил Гилтиас на вопрос, пока не стало поздно.       Маджере покачал головой:       — Теперь не уверен я.       — Это — манипуляция!       — Может быть. Но я доведу её до конца так, будто искренен, со всеми последствиями этого.       Ну и кто кого перехитрил?       В подвальном отделении архива был предбанник и два кодовых замка. А за ними — что-то, что Рейстлин хотел показать настолько же отчаянно, насколько не хотел. И если бы Гилтиас не нашёл этого места сам, в жизни бы пациент не привёл его сюда, не решив эту задачу сначала самостоятельно. А теперь они застряли в узком, тёмном предбаннике — ни туда, ни сюда.       — Рейст... Рейстлин, — доктор поправился, одновременно досадуя, что даже эта маленькая фамильярность пациенту резала сейчас слух: не нужно было даже видеть, как изменилось выражение его глаз, казалось, подобные движения души просто чувствовались в этом невольном изоляторе. — Я должен знать, что там. Должен понимать, насколько всё серьёзно.       Откуда пациент знает коды — двенадцатизначные, меняющиеся дважды в день, разные для каждой двери, — Гил предпочитал не думать.       — Я в курсе, что это не праздное любопытство! — огрызнулся Маджере, и сразу стало понятно — он передумал окончательно.       — Любопытство? Мне очень любопытно. Любопытно, что здесь делает эта шпионская комната, какое отношение к ней имеешь ты, и не прикопают ли нас незаметно на местном кладбище, если мы себя выдадим. Но, слушай...       Была ли надежда в глазах пациента, или он сам себе ее придумал, чтобы быть убедительней, чтобы говорить и говорить, пока пациент не вздохнёт, не наберёт второй код?       За второй дверью хранился видеоархив.       К утру у доктора раскалывалась голова. Злость, ненависть, недоумение, беспомощный ужас сменяли друг друга хаотично, пока одну за другой на мониторе дежурного, они воспроизводили последовательно запись за записью, опыт за опытом — истории болезней.       — Тут твоё имя.       Рейстлин не стал спорить, видно, чувствовал, что толку не будет. Только посоветовал:       — Ограничься каким-то одним.       Разумно. Всего дисков было около тридцати, и просмотреть сейчас каждый не хватило бы времени.       — Откуда деньги? Где всё это оборудование? Почему всё прекратилось? — будто пытаясь отвлечься от зрелища, оторвать от которого взгляд не удавалось, спросил он, но Рейстлин не поддержал беседы.       К концу записи, думал доктор, он встанет и выйдет. Хотя бы отойдёт. Отвернётся!       — Или выключи, или прекрати психовать, я давно не смотрю, — выяснилось, он закрыл глаза.       Гилтиас сжал зубы и досмотрел до конца.       — Теперь у тебя есть полное право жалеть меня, бояться и осуждать, — констатировал пациент, когда за ними закрылась первая дверь. — Не спорь, я прекрасно помню то, что ты смотрел... Надеюсь, оно того стоило.       Теперь у доктора были исчерпывающе полные ответы.       Больше ни намёков, ни полутонов.

***

      Гилтиас поднялся утром разбитый кошмаром. Сбросить с себя его тяжесть никак не удавалось, смотреть Рейстлину в глаза было неловко и странно, и хотя тот, улучив момент, шепнул пару обнадеживающих фраз, доктор физически ощущал, как всё идёт прахом. Как никогда он понимал, отчего получал так мало ответов на свои вопросы, отчего так дозированно получал информацию... Вся жизнь неустойчиво качалась сейчас, готовясь рухнуть под своей тяжестью, лишённая поддержки рук безумного архитектора, способного встроить магию, пытки и чувства в причудливое здание реальности... Нужно было просто застыть, остановиться, дать себе время уравновеситься, но доктора всё ещё вел за собой кошмар.       Видеоархива в подвалах, конечно, не было. Но Гилтиас достаточно долго пробыл уже в Приюте, чтобы знать, где искать настоящий, и что именно искать уже в нём.       Внутренний голос просил остановится, пока не поздно, но доктор уже не смог бы.       Пропустив тихий час, отсмотрев диск от начала до конца, он вернулся в основной корпус больницы глубоким серым вечером и только у двери Рейстлина понял, что натворил, но всё же постучал — будто в собственный гроб, словно нужно было закончить уже раз и навсегда, наяву тоже.       — Ты сделал... Что?!       — Я нашёл запись того опыта с профессором и посмотрел. Когда вы чуть не умерли оба.       — Когда мы едва друг друга не убили, хотел ты сказать.       Рейстлин помолчал, опустил глаза и побарабанил пальцами по подоконнику. Гилтиасу захотелось, чтобы тот закончил всё поскорей, и он будто послушался — подошёл к двери... Сейчас откроет, и... Как это будет? Он потребует другого врача? Добьётся его увольнения? Отдаст его главврачу и в архиве появится ещё одна запись?       Маджере запер дверь на щеколду, прежде чем бережно заключить доктора в объятия и прижаться губами к его виску.       — Рейстлин?       — Не было никаких видеозаписей и быть не могло. Но ты так хотел знать, что видимо, заставил их появиться. Не показывай мне, даже если я позже попрошу, хорошо? Поверь — было просто дерьмово. Но не конец света. А то по тебе кажется, что ты именно его видел.       Об мысленную землю грохнулась и разбилась совсем не жизнь, лишь собственноручно созданная страшилка. Гилтиас нервно выдохнул и закрыл глаза.       — А с каких пор ты опять зовёшь меня полным именем?