Согревая твои ладони

      Как мне живется с Майлзом Апшером? Ну, как тут проще сказать… Весело мне с ним, это определенно. С момента нашего довольно печального знакомства прошло почти два года и сколько бы мне не казалось, что я знаю о Майлзе все — обязательно найдется что-то новое, рано или поздно всплывет какая-то деталь, к которой я буду привыкать и которая добавит его и без того необычной личности еще больше граней. Он не любит, например, когда я слишком много болтаю, хотя не такой уж я и болтун, как ему кажется. Но об этом потом.       Конечно, бывало всякое. Не существует двоих таких, которые прожили бы в мире и согласии слишком долго и ни разу бы не поссорились или хотя бы не столкнулись в различных точках зрения. Ну не дано людям быть идеальными во всем, мы с ним — не исключение. Уж кого-кого, но нас назвать мирными — не-е-ет, ни в коем случае. Того, кто попробовал бы назвать Апшера «мирным» я бы послал далеко и надолго, рассмеялся бы ему в лицо и, наверное, не здоровался больше. Потому что чтобы так утверждать надо пожить с этим недобитым идиотом хотя бы месяц, а уж потом, если останутся силы, трепать языком о таких вещах.       Нет, он не бросается на людей, что вы (я почти в этом уверен). Он просто есть, такой весь, у себя на уме. Иногда сложно предсказать, что его гениальный мозг сгенерирует в следующую секунду и придется ли мне краснеть из-за этого — но это совсем другая история. Дело-то как раз в его способности быть Майлзом Апшером и это, наверное, самая большая невероятность в нем.       Ну, казалось бы, что тут такого — быть собой! В любом другом случае я бы тоже спросил, а в чем подвох, но тут немного другое. Есть ли смысл распинаться о том, что Апшер перенес? Он — ходячий парадокс, случайность, если хотите, да и в конце-концов, человек, выживший дважды после жутких смертей, выпавшим на его долю… Не будем вспоминать, из-за кого это все началось, ок? Я и сам кое-как избавился от разъедающей мозг вины по этому поводу, опять же, не без помощи Майлза (а ведь он еще тот любитель понапоминать о прошлом, пусть даже и в шутку).       Я как-то спросил у него, когда Апшер был в более-менее нормальном настроении, как он сам себя ощущает? Каково это, знать, что ты возвращался с того света? А он задумался, но выдал что-то вроде: «Никак. Серьезно, Парк, прекрати задавать провокационные вопросы, ты ведь знаешь, как я их не люблю.» Для меня эта часть его жизни остается загадкой, неразрешимой и сложной. Пусть он и говорит, что не думает об этом, но иногда я ловлю его за остекленевшим взглядом в стену, или в любую другую точку пространства — Майлз погрузился в себя. И тогда его точно лучше не трогать, иначе можно не отделаться просто посылом. Кому как не мне, человеку, которому Апшер трижды разбивал нос, знать об этом? К счастью, такое с ним случается не часто.       Кошмарный Волрайдер оставил на нем свой след. Не знаю, можно ли это назвать его полноценной чертой, скорее, просто неприятным дополнением, которого я всегда побаивался. В начале — это постоянные кошмары, иногда переходящие и в реальность. Он мог за неделю лишь пару раз нормально выспаться, все остальные разы — просыпался спустя пару часов сна и тут было два сценария: либо он озлобленно убегал курить, матеря все подряд и ненавидя весь белый свет, либо наоборот, только сильнее прижимался ко мне, выглядел расстроенным и напуганным… В такие моменты проглядывала та, одна из его сторон Майлза-настоящего, которому не все равно и не чужды человеческие эмоции. Постепенно, такие сны стали сниться ему все реже.       Еще одно — что, наверное, пугает меня больше всего, это осложнение в виде амнезии. Такое бывает крайне редко и в последний раз случилось примерно два с половиной месяца тому. Но я помню, будто это было вчера: Майлз просто проснулся среди ночи, взглянул этим остекленевшим взглядом мертвеца и таким тихим, отстраненным голосом спрашивает в темноту:       — Кто я?       Признаться, когда это случилось в первый раз, я испугался очень сильно. Думал, что стоит позвонить хотя бы Диане — она единственная в этом хоть что-то смыслила, но не стал, просто заговорил с ним, чтобы узнать, насколько все плохо. Я-то думал, память не вернется совсем. Он не помнил и всякий раз забывает кто он такой, сколько ему лет, откуда он и так далее. Но самое удивительное, что он не разу не забыл моего имени! Он помнил, кто я, кто я для него… Остальные воспоминания обычно возвращались в течение нескольких часов. Но ведет он себя примерно одинаково — дрожит мелкой дрожью, иногда по его лицу катятся слезы — хотя он и не осознает этого. Я стараюсь быть с ним рядом, Майлз и сам не хочет меня отпускать, просто держит за руку, словно утопающий соломинку. В такие моменты хочется обнять его и защитить от всего остального мира, ужасно хочется спасти его и согреть — он полностью беззащитен.       Обычно, на утро после этого мы напиваемся. Сильно так. Чтобы отпустить ночной страх, а Майлзу это помогает восстановиться. Кстати, о пьянках. Это еще одна особенность нашей с ним жизни, не рассказать о которой нельзя. Я-то не очень люблю выпить, чаще всего соглашаюсь чтобы поддержать компанию, но вот Майлз — совсем другое дело. Он может выпить не предупредив, прямо посреди ночи или дня, чаще всего — в ванной и в полной темноте. Ну вот нравится ему, а потом приходится собирать закатившиеся под ванну бутылки и вытирать разлившуюся воду. Не было такого, не ври! И если бы только это! Во время своих попоек он становится немного… Любвеобильным. И не факт, что это его желание близости не закончится для меня болезненно. Вот например, совсем недавно случилось: Майлз пришел поздно, без лишних слов просто потащил меня наверх, чтобы… Ну… Че ты ломаешься, рассказывай, рассказывай, тебе же понравилось! Потом заявил, что это они с Лангерманном посидели. Ну-ну, сложно представить, что Блэйк на такое способен.       Но вот чего точно у Апшера не отнять, так это его любви к тому, чтобы быть правым во всем и всегда, даже когда он конкретно не прав. Любит, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним. Так, он однажды в порыве своей страсти к готовке (или к порче имущества, тут уж как посмотреть) чуть не сжег нам кухню, так потом еще неделю говорил мне, что это была моя вина, потому что, видете-ли, он проспорил мне день готовки! Он не умеет и не любит проигрывать в спорах, вот и получаем результат. И ведь до сих пор утверждает, что то черное пятно на потолке — заслуга Вейлона Парка. Вот же упрямец. Чаще всего он сам придумывает споры, сам же в них и проигрывает, и у меня закрадывается подозрение, что он делает это специально, чтобы проиграть и потом «отрабатывать долги» (я бы рассказал, какие, но это личное).       Когда мы только начинали жить вместе (это время сложно забыть), я часто замечал за ним, что он старается казаться не таким глубоким человеком, каким действительно является, прячет все это под какими-то даже детскими шутками про все подряд, резкостью и даже грубостью, по поводу и без. Он может сколько угодно притворяться пустым и поверхностным, но уж я-то знаю, какой он на самом деле. Он ведь действительно все чувствует, как бы не хотел это скрыть. Майлз может сопереживать, может понимать и даже, к несчастью для тебя, Парк, любить.       Только вот проявляет он это не так, как многие. Совсем по-своему, в стиле Майлза Апшера, чтоб его. Ну, во-первых, Апшер ненавидит романтику и романтические слова, говорит, его от них тошнит, хотя я и сам не фанат подобного, Майлз делает на этой своей неприязни акцент (иногда мне кажется, что он просто боится показаться не таким крутым и холодным, вот и напоминает) и это весьма логично клеится к его довольно саркастично-хмурому образу. Но Майлз не холоден, нет. И далеко не равнодушен. Кто бы мог подумать, что временами, этот человек может оказаться настолько нежным и заботливым? Даже если не вспоминать начало нашей жизни, когда его забота казалась просто попыткой заглушить боль, что была внутри него (Апшер толком меня не знал, но уже заботился), когда какие-то глубокие переживания заставляли его все это делать, когда он был готов к тому, что скоро умрет. Теперь же, когда все успокоилось, в его поступках больше нет той надрывной импульсивности и отчаяния. Это просто Майлз-повседневный, который, может, и нагрубит не со зла, зато потом обеспокоится, чтобы переложить меня на постель, если я вдруг усну за ноутбуком (а такое бывало и не раз). Конечно, пару раз я поплатился и наутро обнаружил на заставке экрана блокировки и на рабочем столе свое сонное лицо крупным планом, а все мои папки были переименованы в что-то вроде «Вейлон лох» или «Парк девственник». Майлзу было смешно, а я потом еще несколько часов пытался понять, что где.       Или например, когда мне бывает ну совсем плохо. Бывает, накрывает хандра. Только он способен так тепло обнять, что настроение постепенно поползет вверх, а ощущение, что это все, конец, постепенно пропадет. Майлз действительно мало говорит о своих чувствах, но уж если говорит, то этому невозможно не поверить. Он всегда звучит искренне. Всегда.       И так же искренне и всласть мы с ним ссоримся. Чаще всего это случается, когда мы оба немного выпьем, а настроение у обоих ужасное, накапливается всякое, о чем хочется поговорить. Тогда мы можем препираться довольно долго и на повышенных тонах, и тут тоже есть несколько исходов: либо мы не договариваемся ни до чего и ссора просто затухает, так и оставшаяся неразрешенной, либо мы бурно миримся (не факт, что сидя), либо, окончательно друг на друга обозлившись, молчим и не разговариваем несколько дней. Максимально молчали около пяти дней, но потом, опять же, бурно мирились. И лишь трижды дошло до драки, самая серьезная из которых закончилась сильным кровотечением из носа у меня и огромным фингалом у него.       Вот его шутки и сарказм — отдельная тема, о которой можно говорить бесконечно. Он способен осмеять все, начиная смертью и заканчивая какими-то глупостями, случайно замеченными в интернете. Сам пошутит — сам посмеется. Я тоже смеюсь, довольно часто, хотя временами по спине бегут мурашки от подобного юмора. Майлз это именно тот человек, который может разбудить вас в три часа ночи и показать «очень смешное видео» или прислать кучу картинок с юмором «на грани», даже если вы сидите с ним в одной комнате. И пусть только не посмотрите — достанет, пока не услышит ваше мнение.       Кстати, насчет юмора «на грани». Однажды, одним прекрасным субботним утром я проснулся от душераздирающих воплей его колонок, в котором играло какое-то непотребство. Я возмутился, но куда там! Вот уже несколько месяцев так просыпаемся. Традиция, мать ее. Хотя, когда мне однажды пришлось ночевать неделю не дома, я даже скучал по его «субботней коллекции», настолько это кажется чем-то родным и знакомым. Музыкальные вкусы Майлза весьма противоречивы — от песен с глубоким смыслом до… Песен с непростительным содержанием. Это будто еще раз доказывает его двойственную натуру. То, что он может быть разным.       И знаете, после стольких месяцев жизни вместе, я отчетливо осознал, что именно Майлз Апшер и есть моя семья. Кто-то бы сказал, что я преувеличиваю, или просто пытаюсь оправдать свою жизнь с ним, но… Нет. С Майлзом я стал счастливее, я стал чувствовать себя действительно собой. Но это не значит, что я совсем не любил свою прошлую семью, о нет. Я их обожал, особенно детей, даже на сегодняшний день поддерживаю с ними связь и проявляю заботу, которая в моих силах. Ну а жена… Мне стыдно перед ней больше всего, потому что она явно не заслужила такого непутевого мужа. Любовь к ней была… Долгом? Обязанностью перед обществом, желание показать себя примерным семьянином?       Майлз же пробудил моих внутренних демонов, открыл во мне такое, чего я и сам от себя никак не мог ожидать.       За что ему огромное спасибо.       Что еще я могу о нем сказать… Ну, Майлза проще один раз услышать, чем сто раз размышлять о нем. Но предупреждаю сразу — даже не надейтесь немедленно увидеть его «настоящего». Он умеет надевать маски вежливости, холодности, легкости или веселости, в зависимости от того, что ему от вас нужно. Это выходит у Апшера само по себе, такова уж его натура.       Напоследок, хочу привести здесь один диалог с ним, который произошел совсем недавно. Мы очень редко говорим о таком, но уж если и заговариваем, то не отпускаем тему так уж быстро:       — Вейлон, скажи, нужен ли я тебе? — спросил он у меня вечером, абсолютно неожиданно, прямо посреди ночи, когда мы оба не могли уснуть от летней жары.       Это прозвучало словно гром среди ясного неба. Я взглянул на него, не понимая, а почему же он так вдруг заговорил.       — Да, конечно… А почему ты спрашиваешь? — я обернулся к нему. Его глаза блестели в темноте, а лицо было серьезным.       — Со мной ведь тяжело… Думаешь, я не понимаю этого? Зачем ты терпишь все это, Вей…       Я уже начинал понимать, к чему он клонит. Он точно вспоминает прошлое, а к этому примешивается еще и жизнь до подземной лаборатории… То разъедающее чувство вины, которое Майлз испытывает абсолютно искренне.       — Майлз… Как жаль, что ты до сих пор думаешь, что можешь портить мне жизнь.       Это был порыв. Я просто взял его за руку, а она была ледяной, несмотря даже на жар стоячего воздуха. Нащупал пальцами кольцевидный шрам — напоминание о кошмаре прошлого.       — Я ведь все понимаю, не думай… Я действительно не самый лучший сосед… Во всех смыслах. Но вот почему ты об этом молчишь, я не знаю.       Он легко сжал мои пальцы в ответ. На языке тела это означало «выслушай», «пойми» и «извини». Я читал эти знаки интуитивно, на уровне ощущений.       — Да, мы разные… — начал я, легко улыбаясь. — Но ведь, между нами есть чувство, так?       — Да.       — И оно действительно означает, что я хочу быть рядом, что бы между нами не произошло. Я понимаю, что тебе трудно в это поверить, но… Ты нужен мне. Все это время я стараюсь доказать тебе это. Ты мне веришь?       Молчание было мимолетным, длинной в один вздох.       — Верю.       Согревая его ладони, я засыпал, понимая, что тот, кто лежит сейчас рядом со мной, счастлив. Пусть никогда и не признает этого.