Согревая твои ладони

      Жизнь с Вейлоном Парком самая обычная. Правда, есть свои нюансы, например, его просто уникальная способность меня бесить в любое время дня и ночи, но это он конечно же «не специально». Ну, он-то может и не специально, а я бешусь, часто едва сдерживаясь, чтобы не сорвать на нем злость или неудовлетворение. Все же не дело на соседе, который сегодня должен убирать и готовить, срывать злость? Вот и я думаю.       Шучу. На самом деле, хоть Парк и может доводить меня своими вопросами и поведением, чаще всего я это понимаю, вникаю в его мотивы и не тороплюсь высказывать раздражение. Потому что именно так этот любитель сантиментов проявляет заботу, в его понимании, чувства или еще что-то там, что можно было бы назвать любовью (мне до сих пор с некоторым трудом дается это слово).       Но, начнем по порядку. Не знаю, не помню уже, что вам там Вейлон порассказал о нашей совместной жизни, но я вам скажу так: с самого начала это было нечто очень странное, в особенности для меня. Не буду сейчас пересказывать, что там случилось, сами прекрасно помните, но наше с ним знакомство можно было назвать отнюдь не рядовым.       И даже до того, как Парк впервые переступил порог моей квартиры, я смог сделать кое-какие выводы о нем, не все из которых позже оказались верными. Большая часть, на удивление, подтвердилась, хоть и была довольно поверхностной.       Кошмар, я будто статью пишу. Чертова профессиональная привычка.       Так вот. Начало. Вейлон и не пытался никогда быть сложным. Все его эмоции и чувства будто были на поверхности, его истинные намерения и отношение ко мне и к окружающим, казалось, написаны на этом лице. «Простак» — подумал я тогда. У таких людей душа нараспашку, и даже не надо быть гениальным психологом, чтобы читать их как открытые книги. Естественно, Парку я об этом не сказал. а радовался, где-то в глубине души и даже злорадствовал, что этот придурок (прости, Вей), который посмел рискнуть моей жизнью, будет для меня прост, как ребенок.       И знаете что? Я ошибался. Я очень сильно ошибался и осознал это уже после того, как мы вынужденно стали жить вместе. Этот человек оказался куда глубже и сложнее, чем я даже мог себе представить. И пусть для меня не было сложностью общаться с ним, но в том-то и проблема, что он всегда… Ровный? Эмоции его часто кажутся будто искусственными, будто заученными по какому-то учебнику и теперь выдаваемыми в нужное время в нужном месте. В нем нет этой хаотичности, которой, как он наверное уже рассказал вам, есть во мне.       Именно поэтому Вейлон сложен. Он не делает и не говорит ничего такого, но иногда, а точнее, часто, сложно понять, искренен он, или нет.       К примеру, его раздражение некоторыми вещами. Если я раздражен — то это понятно, это открыто и явно, но вот с ним сложнее. У Парка может случиться всплеск негатива по отношению к чему-то, но это, скорее, тоже выверенное количество негатива, а дальше — все как под копирку. Он немного похмурится, возможно, поворчит, но не будет в этих эмоциях жизни. Или когда он веселится — смех его довольно натянут, отмеренное количество дежурной улыбки, а глаза-то ровные. Он спокоен, просто выдал очередную «нужную» эмоцию.       И так во всем. И это было лишь начало. Выяснилось, что Парк попросту не способен прямо говорить о некоторых своих чувствах и эмоциях, особенно, когда его конкретно о них спрашивают. Он может ответить как угодно, красиво, длинно, но где прямой ответ? Будто пытается заговорить мне мысли, отвлечь от чего-то важного. И у него получалось.       С другой стороны — была его некоторая детская наивность, которая проявляла себя в его поступках и порывах, когда Парк «забывал» об этой своей «выверенности» и давал волю глубинным эмоциям. Вот тут и появлялся некоторый надрыв, что-то сломленное внутри, что требовало излечения и, опять же, любви и заботы.       Все это я понял далеко не сразу. Понадобилось время, чтобы я мог усмотреть в этом его характер, который будто раскрывался, по мере его ко мне привыкания. И я снова и снова поражался этому человеку, стоило нам сблизиться, потому что Вейлон подпускал меня к своему внутреннему миру очень осторожно, будто боясь. Постепенно, для меня перестали существовать подозрения в неискренности, потому что я понял, что со мной и только со мной он ведет себя по-настоящему. Вся эта искусственность — защитный механизм, который Парк привык запускать со всеми, кого он не знает. У него это получается интуитивно, такой уж он человек. Подозреваю, что до меня он так же жил «правильными» эмоциями и вряд ли был когда-нибудь по настоящему счастлив (это не я придумал, это он сам мне сказал).       Итак, душа Вейлона перестала быть для меня потемками. И теперь он для меня именно тот Вей, которого я так хорошо знаю и люблю. Часто болтливый, иногда занудный, иногда замкнутый в своей печали, веселый, любой, вполне живой и настоящий. Даже романтичный, что тоже нас немало различает. Да и привычек у него много, как хороших, так и откровенно бесящих. Старых и приобретённых.       Наверное, самая большая его черта, это вдумчивость. Мало что Парк будет делать без оглядки и просчета, не считая, конечно же, особенно дурацких и рискованных поступков… Не будем упоминать, каких. Эта осторожность проявляется у него во многом, и она же часто мешает ему по жизни. Но в большинстве случаев, это позволяет мне самому остановиться на пороге совершения какой-нибудь безрассудной глупости, потому что если мне уж что-то придет в голову, то только благоразумие Парка способно это прекратить. Вейлон способен на все найти аргументы, которым даже такой упертый человек как я поверит.       А еще — Вей гораздо спокойнее меня. Он не такой «взрывоопасный», чему я, честно говоря, даже немного завидую. Потому что уметь адекватно реагировать на раздражители — важная черта, и у него она есть. Я могу довольно долго испытывать его нервы, а он будет спокоен и холоден, как сосулька у нас на крыше зимой, не поведется на провокации. Я-то совсем другой. Но знаете, как приятно увидеть, как это спокойное лицо вдруг исказит ярость! Я люблю наблюдать за разозленным Вейлоном — это как рассердить кота, который вроде и шипит, но все такой же милый Апшер, что ты несешь, в край обнаглел ну вот, видите!       А я уже говорил о том, какой он иногда болтливый? Я говорю слово — он мне в ответ десять. И ждет, наверное, что я буду болтать не меньше. Нет, хрень эти ваши слова. Я отвечаю односложно, а он и этому рад — продолжает болтать. Наверное, поклонник теории, что диалог только тогда является нормальным, когда в нем нет длинных пауз. С другой стороны, это даже хорошо. Моего «красноречия» явно не хватит, чтобы нам жилось не скучно, а вот его болтовня разбавляет эти часы, когда настолько паршиво, что и в тишине оказаться страшно и говорить не хочется.       И ладно бы, просто болтал. Но ведь в Парке еще и романтик иногда просыпается и тогда уж беги и прячься! Я до сих пор не могу понять, как он может говорить о таком со мной, особенно после всего, что с ним произошло… Вот представьте себе по уши влюбленного человека, который говорит об этом в романтическом ключе, со всеми этими вашими эпитетами и метафорами, а глаза так и светятся — думает, что мне приятно. И как же жаль наблюдать, как такие страстные порывы затухают, иногда не найдя поддержки. Ну не такой я, не могу поддержать такой диалог как следует, хотя честно вам признаюсь, никогда еще мне не были противны его чувства, как бы они не выражались. И я не хочу, чтобы это прекращалось. Просто надеюсь, что Вей меня понимает.       А он и понимает! Он понимает меня как никто другой и найти такого сочувствующего человека еще надо постараться. Даже меня, такого запертого в себе человека, трогает его сочувствие, потому что он действительно умеет это делать. Опять же, его способность много болтать имеет и положительные стороны. Он может найти верные слова, действия, даже банальные прикосновения, которые способны выволочь меня из глубин чего-то темного и пустого.       Если мое плохое настроение выражается злостью и холодом, то его — грустью и унынием. И он будто разрушает себя изнутри этими чувствами, глухой и ничего не выражающей печалью. Полное, попросту бесконечное эмоциональное выгорание, глухое отчаяние и безразличие ко всему, бездействие и уныние. Он окунается в это с головой и уже ни на что не реагирует, ничего не делает, не ест и почти не выходит из комнаты. Просто лежит, ни о чем не думает, ничего не чувствует.        Кстати, тут проявляется еще одна его особенность. Он редко когда показывает подобные свои эмоции, редко говорит о них. Вейлон предпочитает справляться с ними самостоятельно. Но с такими — не может.       Это происходит постепенно. Снижается активность, ухудшается память и реакция. Вейлон закрывается в себе, отдаляется и холодеет, отвечая односложно или вообще игнорируя обращенные к нему слова. Его все больше можно заметить тупо глядящим в одну точку, вздыхающим или быстро утирающим глаза.       А все эти чертовы воспоминания!       Так же, как и в случае с моей идиотской амнезией и кошмарами, такие приступы разрушительной печали случаются у него все реже, чему я очень рад. Но когда такое случается, я действительно забываю и о характере, и о принципах и просто сижу с ним, говорю, иногда даже много, чтобы помочь. Но больше всего я пытаюсь сделать это физически. Я лично считаю, что одни объятия способны заменить тысячи слов и это действительно работает.       Но, хватит о грустном. Я бы мог сказать еще, что с Вейлоном очень сложно спорить. Он очень любит выигрывать и превосходить, хоть и не говорит об этом вслух. Но даже после победы в мелких спорах его глаза блестят так, что я готов забыть про свой собственный проигрыш. Есть в Парке что-то такое отдаленно-перфекционистское, он любит, чтобы все было идеально. И даже его победы. Но это не остановит меня от того, чтобы скинуть на него день уборки. Он поворчит, но в итоге согласится, потому что уж если я решил спихнуть на него день уборки, то я спихну.       А вот с днями готовки все сложнее. Этот умник не умеет готовить от слова вообще. Заявлял, что в его семейной жизни он убирался, а жена готовила, делили труд. Нет, он не то чтобы был полным нулем, у него довольно много теоретических познаний, но вот на практике… Это кошмар! Я ему не доверяю готовку, потому что ну не могут у нормального человека быть настолько дырявыми руки! И настолько отсутствовать чувство времени — все обязательно выкипит, пригорит или еще того хуже (однако кое-что он этими руками все же умеет, причем, довольно хорошо) только ты способен вставить пошлую шутку в абзац про готовку! Не отрицает даже.       Но что бы там не происходило, мы привыкли друг к другу. Для меня, без моего соседа, жизнь кажется уже какой-то не такой, серой и скучной, будто лишившейся души. Парк говорит мне, что до меня и не жил толком, ну а я… А я без него так и оставался бы один, потому что ну нет больше в мире другого такого, по отношению к которому я способен испытывать что-то кроме равнодушия.       И он единственный, перед кем мне не сложно извиняться, что я обычно делаю крайне редко. Да и он извиняется, если вдруг забудется и ляпнет дурацкую шутку про пальцы или в очередной раз зря переведет нам продукты. И все наши ссоры он любит называть «небольшими недопониманиями», уж такой он человек. Не любит дисгармонию.       Почему-то из самых ярких воспоминаний с ним до сих пор остаются зимние посиделки у камина, когда он надумал болеть. Сидел, хлюпал носом и повторял, что с ним все в порядке. Ну да, конечно. Я-то понял, что у него вот-вот начнется период хандры, связанный с болезнью, и не собирался его так просто оставлять.       Сел рядом, коснулся его рук своими. Холодные. Температура брала верх, за окнами выла сильнейшая метель, просто кошмар. Но у камина было тепло, я специально развел тогда огонь посильнее. А Вейлон трясся, как осиновый лист. Болезни он переносил очень тяжело и из банальной простуды мог развести трагедию, становился более капризным. И стоило мне, наконец, присесть к нему, как он тут же спросил:       — Ты точно меня любишь?       Меня этот вопрос застал врасплох. Сколько мы с ним тогда уже были вместе? Очень долгое время и тут такое. И самое интересное, что он в тот день ничего крепче сиропа от кашля не пил! Признаться, это даже меня немного разозлило, что он подвергает сомнению такие прописные истины. Но с другой стороны — это же Вейлон, мать его, Парк!       — Я люблю тебя, Парк. Все что связано с тобой, абсолютно каждую частичку твоего тела. Запомни это наконец.       Сжал дрожащие ладони сильнее. А он прислушался. Даже носом шмыгать перестал.       — Плевать я хотел на проблемы. Ерунда это все, я ведь правда счастлив с тобой. Ну да, может я и не способен где-то помочь, поддержать, бываю раздражителен и холоден, но все это просто ничего, по сравнению с тем, что я чувствую к тебе на самом деле…       И Вей меня обнял. Молча.       Согревая его ладони, я думал о том, что никогда и никуда его от себя не отпущу. Уж слишком дорог он мне стал.