Кто получает особую награду за достижения в жизни (а кто нет)

Десять лет спустя — Ну, ты уже готов, дорогой? — спрашивает Азирафаэль, суетясь в дверях со своей бабочкой. Я закатываю глаза и спешу на помощь. Он безнадежен. — Знаешь, учитывая, что ты эти штуки носишь всю жизнь, я все еще не могу поверить, что ты так и не научился самостоятельно их завязывать. — Ах, да зачем мне, если ты можешь за мной поухаживать? — и он целует меня — целомудренное прикосновение губ: мы разделили тысячи таких поцелуев, и все равно мое сердце пропускает удар каждый раз. Реально, прям бесит. — Ухаживай за собой сам, — говорю я ему, закатывая глаза для пущего эффекта. Но он и правда выглядит очень мило, когда крутится перед зеркалом. Мы остановились в Лондонской квартире на несколько дней: удалось организовать на одной неделе все эти маленькие деловые встречи, не приезжать же в город ради каждой в отдельности. Следующий сезон нашего шоу будет сниматься летом, так что мы договаривались о локациях по всему городу. Но я вижу, что Азирафаэль тут счастлив — не перестает болтать о новых ресторанах, в которые можно заскочить. Будь его воля, мы бы ели пять раз в день. Он любит коттедж, но там совершенно негде заказать суши в одиннадцать вечера. Это место изменилось с доазирафаэлевых времен. Мы продали старую квартиру в Сохо прямо перед свадьбой, но Анафема настояла, чтобы мы сохранили одну как рабочую базу (честно говоря, я думаю, она просто заглядывает сюда днем на тихий час). Теперь тут повсюду книги и безделушки, так что здесь практически уютно. Пледы и подушки — так много подушек, черт возьми, ну кому нужно столько подушек? Голова-то одна! Одна голова — и пятьдесят подушек, многослойные ковры, цветочные узоры и твид. Мои некогда пустые стены заполнены сентиментальной чепухой: первые официальные кадры с нашей передачи «За мир»; мы вдвоем сногсшибательно выглядим на всяких церемониях награждения; фото со свадьбы, рецензии, фотографии кошек повсюду. Мне всё это очень нравится. Но ему я об этом не скажу, конечно. Я однажды признал приятным аромат свечи, которую он жег, и на следующий день он скупил весь запас, что мог предложить Лондон. Мы, блин, все еще жжем эту чертовщину — запах эвкалипта будет преследовать меня до конца моих дней. Супердолго горящие фитили с запахом сандалового дерева я закопал за домом, подкинув археологам будущего интересные вопросы о нашей семейной жизни. Хотя больше всего меня удивляют не изменения, а то, сколь многое осталось прежним. На кухне все еще есть практически только алкашка, хотя мою устойчивость к интоксикации нынче можно смыть в унитаз (буквально). Любимый костюм Азирафаэля — все еще тот самый, десятилетней давности… хотя, может, и старше, и пуговицы на нем держатся из последних сил, но выглядит он… ну, божественно, полагаю. У нас все еще есть Бентли, но сегодня мы поедем не на ней. Мы «почетные гости», так что за нами отправили лимузин. Впрочем, нет ничего почтенного в том, чем я собираюсь заняться с ним на заднем сидении. — Ты готов? — спрашивает Азирафаэль снова, как будто это не он нас задерживает уже минут десять. Он и правда бывает ужасно тщеславным. — Да! — Не дакай на меня! — Мне очень жаль, милый, прошу тебя, не спеши. Уверен, мы успеем на последние полчаса. — Хм-м… повезло тебе быть таким симпатичным, — говорит мне Азирафаэль, но его серьезный вид несколько нарушается смешливым изгибом рта. Он смотрит в зеркало еще всего один раз, прежде чем чувствует себя готовым выдвигаться, и мы выходим на лестничную площадку. — Речь не забыл? — проверяю я еще раз, перед тем как захлопнуть дверь. Азирафаэль хлопает себя по карманам и уносится обратно в квартиру. Он возвращается через несколько секунд, радостно засовывая бумаги во внутренний карман, будто никогда не ошибается и ровно так все и задумывал.

* * *

Вместо лимузина нас ждет скорее просто роскошная машина, но у меня были планы, и их не изменят такие мелочи, как выбор автомобиля. Я так понимаю, поездка займет минут двадцать. Чудно!

* * *

Организаторам действительно стоит завести какой-нибудь закуток, где можно сходить в душ, ну или хоть причесаться, прежде чем выходить на красную ковровую дорожку. Азирафаэль выглядит, как святой, окутанный грехом. Мне даже почти жаль, что папарацци давно надоело выискивать на нем засосы.

* * *

Нам выделили целый столик, и это всегда особый жест на таких вечеринках. За ним уже сидят Анафема и Ньют — не просто наши агенты, но и друзья — и Адам, наш дорогой режиссер, ставший весьма популярным с тех пор, как обнаружились другие его таланты и он запустил свой собственный стриминговый сервис. Все подкатывают к нему для установки делового знакомства, но он слишком увлечен шутками со своими продюсерами и бухгалтером (кто вообще тащит бухгалтера на церемонию награждения?), чтобы замечать каких-то там знаменитостей. Азирафаэль рядом со мной — кажется, единственный человек в этом зале, которого интересует меню. Мы окружены богатыми и знаменитыми, а он болтает о закусках. Мой муж, дамы и господа!

* * *

Ужин очень вкусный, но трудно наслаждаться бутылкой вина, когда не хочешь (опять) выставить себя дураком на национальном тв. Хотя, говорят, я построил прекрасную карьеру, выставляя себя дураком, и знаю наверняка, что Анафема надеется, что я полезу с кулаками на Джимми Карра и она сможет продать Адаму права на съемку этого действа. Она постоянно повторяет, что моя (единственная) мозговая клетка заменяет ей акции в Apple. И это объясняет ее дорогущую новую машину.

* * *

Начинается награждение. Повсюду знаменитости. Черт возьми, и когда я успел подружиться с этими идиотами?

* * *

— Помнишь первый раз, когда мы здесь оказались? — шепчет мне на ухо Азирафаэль, когда кто-то выигрывает лучшую роль второго плана в комедии. — Как вчера, дорогой, — я мысленно возвращаюсь в тот самый момент. — Если я все правильно помню, ты сказал мне — на этой самой сцене, на глазах у всей нации — что, вероятно, предпочёл бы отжарить меня, не снимая бабочки. — Ну, я это прошептал, — прощебетал он в ответ. — Ты так разволновался. Ты стал мемом! Я совру, если скажу, что не взволнован сейчас точно так же, как и тогда. Вероятно, я уже не успею утащить его в уборную, так что остается только сидеть и улыбаться, как послушный маленький зритель, и думать о чем-нибудь, самую малость более интересном… Например, о галстуке-бабочке.

* * *

Азирафаэль отошел. Сейчас начнется. Я кошу глазом в сторону выхода, но Анафема предостерегающе глядит на меня. Ведьма!

* * *

Когда он выходит на сцену, я не могу удержать улыбку. Зрители от него без ума, и поделом. Мой чопорный муженек в своем стареньком пиджаке радостно машет рукой, как случайный прохожий, попавший фоном на съемку новостей. Ему удается выглядеть очень скромно, что лишь больше распаляет толпу. Разумеется, я-то знаю, что ему нравятся аплодисменты. Он позволяет им продолжить шуметь, наслаждаясь всем этим вниманием, — настоящий засранец. — Привет, — говорит он в микрофон так уверенно, что я с удовольствием пропустил бы все то, что пойдет дальше, и просто забрал его домой. — Когда меня попросили вручить эту следующую награду, я на радостях начал писать речь даже меньше, чем через час. Но за день понял, что придумать что-нибудь будет не так-то просто. Так что, как и большинство людей, которым предстоит очень важный дедлайн, с которым не хочется напортачить, я дотянул все до последней минуты. Слышится смех. Он так же поступил с нашими свадебными клятвами, и у него все равно получилось лучше, чем у меня. Негодяй. — Когда я наконец решился к ней вернуться, то подумал, что можно просто заставить кого-нибудь написать ее за меня. И тогда я спросил получателя награды: «Чем ты гордишься больше всего?». Думаю, никого не удивит, что первый его ответ определенно не годится для телетрансляции. Кто-то в зале присвистывает, и я, блин, почти уверен, что это Джимми Карр. — Что ж… еще примерно час спустя я спросил, ну, а если не считать этого, что же займет второе место, чем ты гордишься больше всего? — Я знал, что это сложный вопрос — такой, на который я сам затрудняюсь ответить. Было ли это почти десять лет в роли ведущего его получившей всемирное признание передачи «За мир», бок о бок с его получившим всемирное признание несравненным супругом? Или же путешествия по всему земному шару с поддержкой вынужденной покинуть отчий дом ЛГБТИКА-молодежи, и просветительской деятельности о трудностях, с которыми им приходится сталкиваться? Был ли это «Прямой вопрос» — академия журналистики, которую он основал для детей с СДВГ, давшая нам многих из наших самых обстоятельных журналистов? Или даже проведение церемонии Оскар — предел мечтаний для многих? Может, тот раз, когда он, напрочь спалив яблочный пирог, занял последнее место на конкурсе выпечки среди знаменитостей в рамках благотворительной кампании против рака? Или как он три года подряд занимал последнее место в Большой Жирной Викторине? — Нет. Он был твердо уверен, что ни один из перечисленных вариантов не подходит. — А гордится он больше всего тем, что уломал Сьюзи Дент подписать ему словарь. Толпа ликует. В трех столиках от меня Сьюзи, теперь уже моя добрая приятельница, поднимает бокал. Люди любят указывать на то, что вообще-то никаких словарей она не составляла, и в этом случае я прошу их доказать, что она не является Богом. Тогда обычно они говорят, что я путаю словарь с библией, и я ухожу. Но я твердо стою на своем. — Для меня было привилегией наблюдать его работу в течение последних десяти лет, и ещё более великой честью — находиться рядом с ним на всем этом пути. — Он будет невероятно сердит на меня за то, что я рассказываю вам все эти приятные вещи, и вы должны пообещать не считать его булочкой с корицей, которой он и является глубоко внутри. Возможно, будет уместно картинно освистать его, как злодея из пантомимы, но я надеюсь, что хотя бы в этот раз он простит мне немного сентиментальности. Как будто я не уступаю его сентиментальности по семь раз на дню. — Но прямо сейчас, для меня большая честь вручить эту награду за достижения в жизни единственному и неповторимому — Энтони Джей Кроули!

* * *

Неизвестно, как я оказываюсь на сцене — честно говоря, не люблю быть в центре всего этого внимания. Но рядом Азирафаэль — как и всегда. Его рука на моей талии дает мне опору, когда он передает мне трофей — теперь у нас их будет два: по одному на каждую уборную в коттедже. Все аплодируют. Анафема встает на ноги у нашего столика, да и вообще все поднимаются! — Надеюсь, ты планируешь найти этой бабочке достойное применение, когда мы здесь закончим, — шепчу я ему на ухо. Он смеется — искренне и весело, и для меня это лучшая награда. — О да! — улыбается он так, будто говорит о любимом сорте чая. — Только ты не думай, что носить ее буду я. И это меня доконало. В самом деле, кажется даже правильным, что этим все и закончится, потому что, когда на моем ухе остывает его дыхание, я просто не могу удержаться: —Нгк…