Кто получает особую награду за достижения в жизни (а кто нет)

Акт первый… Сначала идет монолог — ну или диалог — его мы отрепетировали. Он идеален. Он настолько идеален, что даже не звучит как отрепетированный. Теперь-то мы знаем его назубок — после долгих обсуждений в саду коттеджа, черновиков, ходящих из рук в руки, пометок красного и золотистого цвета, комментариев, исправлений. Он прекрасно прошел на генеральной репетиции. Так почему, черт возьми, я так нервничаю? То, что Азирафаэль спокоен как слон, ни капли не помогает. На нем кремовый смокинг с чудеснейшими золотыми деталями, похожими на маленькие крылышки, обрамляющие манжеты и лацканы. Он сидит совершенно неподвижно, оглядывая съемочную площадку, в то время как все вокруг суетятся. — Все будет в порядке. Если запорешь номер, просто спрячься за одним из танцоров, — успокаивает меня Азирафаэль. — Я же не танцор. Зачем мы вообще добавили танцоров? — Люди любят танцоров. — Легко тебе говорить, тебе-то танцевать не надо! — Ну, ты высказался против гавота, так что вот это все — на твоей совести, — говорит он, махнув рукой на мой наряд. Ладно, признаю, воспроизвести сцены танцев из известных фильмов казалось хорошей идеей на моей кухне, но я просто хотел его рассмешить, а теперь я одет как Ума Турман в «Криминальном чтиве», и меня начинают одолевать сомнения. — У меня ноги мерзнут. — Ты хотел Уму, живи теперь с этим. — А парик — это не перебор? — Милый, прекрати волноваться. Ты выглядишь превосходно! — и это помогает. Самую малость. Не сильно. Ладно, это определенно работает. Я вижу, как на другом конце сцены за кулисами готовятся танцоры из «Ла-Ла Ленда». Наши Суэйзи и Бэби флиртуют друг с другом, стоя позади них, а прямо за нами — стайка трубочистов, танцующих чечетку. Честно говоря, мне не верится, что мы дожили до этого момента. Предложи я такое для своего шоу, мне сказали бы, что это какая-то глупость и у нас нет на это денег. Но это Оскар, детка! Помощник режиссера шикает на всех, и я чувствую, что шоу вот-вот начнется. Огни медленно гаснут, чтобы вновь зажечься на сцене, и все тихонько жужжат в мандраже перед представлением. Давненько я такого не чувствовал. Звучат первые аккорды, и осветитель творит свою магию на сцене. Мы почти готовы начать, и я чувствую, что меня щас стошнит. Но затем на мою руку ложится ладонь. Это легкое прикосновение, ничего напористого или торжественного, но внезапно я снова прихожу в себя. Азирафаэль улыбается. — Ни пуха, — шепчет он, и этого достаточно, чтобы мой взгляд на его губы показался оправданным. А затем я выхожу на сцену.

* * *

Я открываю номер — один на сцене, в маленьком черном парике, приталенной белой рубашке и босиком — собираясь танцевать перед людьми, которые скорее всего меня ненавидят. Но я знаю, что Азирафаэль смотрит из-за кулис, я знаю, насколько шикарное шоу мы придумали, так что я верю, что все получится, и в тот момент, когда меня замечают зрители… Они аплодируют. Кричат и свистят. Я представляю, как камера выискивает реакцию Траволты и Умы, но у них не так много времени, прежде чем танцовщицы «Мамма Мия» присоединятся ко мне на сцене. Снова радостные возгласы — я сам вижу Мерил рядом со сценой, и она смеется вместе со всеми, — а затем над нами гремит гром, огни гаснут, начинает лить дождь. Рабочий сцены спешит вручить мне зонтик, и, когда свет снова включается, мы все их держим, а фальшивый Джин Келли крутится у фонарного столба. Затем вступает группа «Ла-Ла Ленда» — все разом, и разом всё становится прекрасно. И каким-то образом всё завершается. Зал разражается аплодисментами. Азирафаэль присоединился ко мне на сцене, одетый как принц из диснеевских мультфильмов, тогда как я сам скорее похож на проигравшего в конкурсе мокрых маек. Я тяжело дышу после всех этих танцев, но у нас пока все равно нет возможности что-то сказать из-за бурной реакции зрителей. Азирафаэль улыбается в своей особой манере, и все потихоньку смолкают. — Спасибо! Спасибо, что вы сегодня с нами, и спасибо, что пригласили нас провести церемонию награждения…

* * *

Ночь первая. Почему он выглядит таким огорченным? Его комната не так уж плоха. Ну, в смысле, она холодная, и в шкафу там живет гигантский паук, но он же этого пока не знает… Может… но это было бы глупо. Он же сам тогда ушел. Он сам не допил чай. Но это нестрашно. Я знаю, почему он так поступил, но это не отменяет того факта, что он не хочет всего этого в своей жизни. Чая. Этого. И будем честны, у нас есть дела поважнее. Например решить, какие костюмы мы выберем, и к каким знаменитостям будем цепляться.

* * *

Акт второй. Пока объявляют первых номинантов, мы несемся за сцену, чтобы переодеться. Кто-то швыряет полотенце мне прямо в лицо… — О, Адам, — я закатываю глаза. — Приветики. Он вручает мне следующий костюм, парный к тому, что у Азирафаэля, только в красно-черных цветах, и там, где у его костюма изящно вышиты крылья, у моего вьётся пламя. В зале тем временем поднимается радостный гам. Кто-то выиграл награду, вот молодцы. Азирафаэлю переодеваться пока не нужно, но он все равно предпочитает постоять рядом со мной. Адам помогает мне как следует завязать галстук, и я даже рад тому, что взял его с нами. Мы привезли только его и ребят для закадровой съемки: это казалось насущной необходимостью, учитывая, сколько знаменитостей тут бог знает чем занимаются. Все остальные работники сцены — местные, что кажется непривычным, но как-то освобождает. Отсутствие жужжащей над ухом Вель помогает мне немного сосредоточиться. — Твой отец не слишком злится, что мы взяли тебя с собой? — шепчу я, пока он жестом подзывает стилиста, чтобы исправить бардак на моей голове. — М? Не, я так не думаю. — Ты ему не сказал. — Не-а. Я даже не могу на него злиться. Я сам сделал бы то же самое. Черт, да я и делал то же самое целую неделю — притворялся больным перед администрацией канала. Если они и не собирались увольнять меня до этого… Но это же Оскар, детка. И снова радостные возгласы зала, и снова награды. И ни одной для Гретхен Виннерс — то есть меня, конечно. Но я уже даже не злюсь из-за того провала с наградой за достижения. Видит бог, мы бы тут не стояли, если бы не все это соперничество последних месяцев… не говоря уже о том, что… Ну, обо всем остальном, что между нами происходит. Происходило. Может произойти. Я не удерживаюсь и смотрю на Азирафаэля, а он смотрит на меня, и я чувствую… — Вам на сцену через две минуты, — говорит помощник режиссера, и Адам подталкивает нас к кулисам. Кто-то толкает речь о своей бабуле и вдохновляющих лесбиянках всего мира (за это выпью), и на какое-то мгновенье мы остаемся вдвоем в темноте. Азирафаэль стоит достаточно близко, чтобы я чувствовал на шее его дыхание. Если я чу-у-уть-чуть поверну голову, то смогу… но нет, не сейчас. Это Оскар, детка, и следующие двадцать четыре часа мне стоит избегать потенциальной возможности выглядеть как взъерошенный голубь. Второй раз я на это не клюну!

* * *

Следующий сюжет — мой любимый. Придумал всё это Азирафаэль: ангел и демон у них на плечах, подкрадываются сзади и озвучивают их «внутренний голос». Самое приятное, что все обязательно решат, что это моя идея, а это вовсе не так. Никто из них не знает, что ангел — такая же сволочь, как и демон, иначе бы он не был таким несговорчивым. Мы начинаем с Мерил. Я сам с ней не знаком, но Азирафаэль с ней встречался, и он ее обожает. Я примостился к ней слева, Азирафаэль — справа. — Как приятно, что вы вспомнили мою роль в «Мамма мия» в своем открытии, — радостно восклицает Азирафаэль. Ему не приходится это отыгрывать. Как и мне. — Да уж, — добавляю я с сарказмом. Я трижды посмотрел «Дьявол носит Prada» в рамках исследования для этого номера… и исключительно ради исследования. — У меня есть Тони и несколько Оскаров, но прошу вас, давайте поговорим о том, как я напивалась на греческом острове в компании Колина Фёрта. Даже Мерил смеется, и должен признать, довольно приятно играть в эти игры вместе с гостями, а не против них. Я убежден, что сияющие глаза Азирафаэля всех очаровывают. Сработало же это со мной, а моя выдержка, как известно, повыше, чем у Мерил. Следующий — Лео, и это ну слишком уж просто. Он пахнет дорогим скотчем и цветочным мылом. Он подыгрывает нам, строя подходящее выражение лица, посмеиваясь в ходе игры. — Я просто счастлив быть здесь, среди всех моих друзей и коллег. — И этой девушки рядом со мной, как там ее зовут?.. — Я искренне желаю удачи всем участникам. — Я заслуживаю восемь таких статуэток. Система прогнила. — Мой успех измеряется не только наградами. — Я дрался с гребаным медведем!..

* * *

День второй. Еды дома нет, так что завтракать нам тут нечем. В городишке неподалеку есть чудное кафе, там тихо и вкусно кормят. Я люблю этот район, потому что все, кто здесь живет, слишком старые, чтобы смотреть мое шоу, так что меня узнают здесь разве что как «этого миловидного городского мальчика. Да-да, того, что с походкой!». Но я не рассчитывал, что Азирафаэль окажется популярен у местных. Они суетятся вокруг него уже минут двадцать. Дотти и Лу — парочка, что владеет этим кафе — насели на него в ту же секунду, как он вошел. — Ой, Дот! — кричит Лу. — Этот тот чудный мальчик из телевизора! — Мистер Фелл! — обрадовалась Дот. — Ох, прошу вас, зовите меня Азирафаэль, — настаивает он. — Божечки, если б меня хоть настолько интересовали мужчины, мистер Фелл, я бы флиртовала напропалую! — признается Дотти, вызывая у Лу хихиканье. По-моему, они обе с ним флиртуют с того момента, как мы здесь оказались. — Благодарю вас, леди, — говорит Азирафаэль вежливо, хотя я не уверен, что он заметил мой убийственный взгляд. Я не ревную. Я просто голодный. Они могут трястись над ним сколько угодно, как только я получу свою чашку чая, стопку блинов и отдельный столик. — Что ты будешь, дорогой? — спрашивает он меня прежде, чем у него самого появится возможность сделать заказ. Я бурчу свои пожелания Дотти, которая, кажется, только сейчас меня заметила. — Ой, это же наш прелестный городской мальчик! — Прелестный? — одними губами шепчет позабавленный Азирафаэль из-за другого края стола. — А откуда вы друг друга знаете? — Старые друзья, — говорит Азирафаэль застенчиво. — Итак, будьте добры, принесите мне, пожалуйста, десятый номер и чайничек чаю! Они уносятся прочь, но самодовольная улыбка все еще играет на его губах. Прекрати смотреть на его губы. — Прелестный мальчик, — мурлыкает он себе под нос. — Прелестный городской мальчик! — Ой, да заткнись ты, — я закатываю глаза, но безо всякого ехидства.

* * *

И снова в кровати. Опять было неловко, когда мы расходились на лестнице. Мы провели прекрасный вечер за обсуждением всевозможных идей, сидя у камина. Азирафаэль записывал. Я рисовал резиновых уточек в разных костюмах. Мы весь день проболтались в продуктовых лавках, так что он приготовил ужин, и мы выпили немного вина, и все было просто чудесно. В доме тихо, солнечный свет льется сквозь окна. Мой телефон здесь не ловит, а Анафема — единственная, у кого есть домашний номер, так что меня не дергали по работе целый день. А потом он устал, и мы поднялись наверх, и… — Спокойной ночи, наверно, — говорит он с этими своими грустными глазами. Может, он просто нашел паука. Но лучше бы ему не трогать тот шкаф. Он больше не наш — он принадлежит Гэри и его семье. Не самое подходящее имя для паука — Гэри. Но может, дело не только в этом. Может, он чувствует то же тепло каждый раз, когда наши руки касаются, и может, он тоже борется с желанием прижаться своим телом к моему, своими губами — к моим. Кажется, я слышу скрип. Там, на площадке. Наверно, он просто вышел в уборную. Нет, точно идет сюда. … Может, позвать его? Ой. Снова скрип, и его дверь захлопывается. Может он просто… не знаю… вынес Гэри в коридор. Я не могу сказать точно, то ли я в отрицании, то ли я в отрицании, что мне есть, что отрицать.

* * *

Акт третий. В этот раз ведет Азирафаэль. Он зачитывает печальный список людей, которые недавно умерли, а едкое остроумие моего бренда не особо вяжется со смертью. Вместо этого Азирафаэль произносит прекрасную речь, проигрывает пленку с чудесными кадрами и объявляет, что в память о каждом будет посажено дерево. Он забраковал все мои пошлые шутки.

* * *

День третий. Он какой-то тихий за завтраком и даже не доедает блины. Я все хочу что-нибудь сказать, но замечаю, что он не притронулся к чаю. — Не забудь допить чай, — говорю я, и это повисает в воздухе.

* * *

Он весь день проводит в саду и почти со мной не разговаривает. Нельзя сказать, что он меня игнорирует. Он отвечает, если я что-то спрошу, но Азирафаэль не из тех, кто отвечает. Он из тех, кто болтает, пока у тебя уши не отвалятся. Он из тех, кто не понимает намеков, что пора бы заткнуться. Не нравится мне эта тишина.

* * *

Примерно во время обеда он возвращается в дом. — Нам надо подумать над большим финалом. Так что мы думаем и не вспоминаем ни о чем другом.

* * *

Лежу в кровати третью ночь подряд, и он снова выходит в коридор. Это старый дом. Тут все скрипит, куда ни пойдешь. Я скучаю по былой тишине… Да кого я обманываю? Я мечтаю, чтобы этот скрип означал нечто большее, чем, как я могу только предполагать, просто избыток выпитого ранее чая. Его дверь снова открывается, и с меня хватит. — Так! — говорю я, скидывая пуховое одеяло и открывая дверь нараспашку. Азирафаэль — на самой верхней ступеньке второй лестничной площадки, меньше, чем в метре от меня. Он выглядит виноватым. — Ты можешь перестать тут скрипеть, пожалуйста? — Ой, — говорит он с этими своими печальными глазами. — Прости, конечно, могу. У меня такое чувство, будто я пнул щенка. Пнул щенка и съел всю глазурь с кекса. — Все в порядке! Просто трудно уснуть со всем этим шумом. — Ладненько, — и я понимаю, что он старается показать веселость, показать, что он в порядке, но вижу его насквозь. — Доброй ночи. Он оборачивается, чтобы уйти, направляясь в свою комнату, наверное, в последний раз этим вечером, но я просто не могу его так отпустить. Я тянусь и хватаю его за руку. Она такая теплая в моей ладони, что все нервные окончания в моем теле затихают, чтобы сосредоточиться на этом прикосновении. — Пойдем в мою спальню. Это опасная территория. Я знаю. У нас впереди куча работы, и мы наконец подвели черту под всем этим… даже если она очень нечеткая, и ни один из нас точно не знает, где она. Но это предложение просто размывает эту черту в неизвестность. Если я ошибся, если он не чувствует того же, можно считать, что Оскару конец. Конец всему этому. Завтра утром я повезу его обратно в Лондон, и мы больше никогда не заговорим вновь. Я вернусь к жизни, которую вел год назад, и все будет в полном порядке. Но он целует меня прежде, чем я успеваю вообразить, как все может пойти не так. Он толкает меня к стене, жадно прижимаясь губами к моим губам, раздвигая их языком, освобождая руки и окутывая меня своим сиянием. Он торопливо шепчет мне всякие глупости, пока я веду нас в свою спальню… — Слава богу, Кроули. Я так соскучился. Ты так мне нужен. Боже…

* * *

Последняя смена костюмов. Снова в гримерке, уже в костюмах для заключительного акта. Я — в знакомом вам сшитом на заказ смокинге, который и не надеялся снова надеть. На Азирафаэле — до боли Азирафаэльский костюм: клетчатый галстук-бабочка, твидовый пиджак; ему очень идет, хоть и возвращает воспоминания о моем величайшем позоре. — Думаешь, мы успеем по-быстрому? — шучу я. — Я предпочитаю смаковать свои лакомства, — только и говорит он, и убейте меня, если это не сексуально. Еще максимум час, и мы сможем сюда вернуться. На выбор будет сотня вечеринок после награждения, но сначала мы отпразднуем вдвоем. Тук-тук-тук. Это Адам. — Три минуты! — Давай-ка покончим с этим, а? — говорит Азирафаэль нежно, предлагая мне руку, будто я Кира Найтли в историческом фильме. И как тут не потерять голову? Сосредоточься на работе. Один час, и тебе больше никогда не придется снова о ней думать (ладно, Анафема может с этим не согласиться) — окей, один час, и вы сможете запереться в любом отеле, каком только захочешь, и… Работа. За кулисами уже поспокойней. Все награды вручены, так что здесь больше нет людей с конвертами, статуэтками и чем-то еще. Пара работников сцены сосредоточены исключительно на сцене — там идет речь о какой-то особой награде за достижения и тому подобной ерунде — и всего на мгновение я могу притвориться, что здесь только мы. Прежде чем я успеваю одуматься, я тянусь и целую его. Я хотел, чтобы это было что-то целомудренное, прикосновение губ к уголку его рта, но он ловит меня и притягивает ближе, глубже, крепче к себе. К черту, если рабочие сцены увидят: за исключением Адама, все эти люди — американцы. Им плевать, целуемся ли мы за кулисами, как похотливые подростки на школьной постановке. Поэтому я наслаждаюсь этим — наслаждаюсь поцелуем с ним на Оскаре. Это прекрасно. То, что происходит на сцене, потихоньку завершается, и аплодисменты — наш сигнал продолжать. Мы отстраняемся друг от друга быстрее, чем мне бы хотелось, но не торопимся. Губы Азирафаэля полные, красные и совершенно пьянящие, но я уверен, что никто этого не заметит. Вовсе не очевидно, что мы только что целовались — мы просто взволнованы. Все в порядке. Да и весь мой образ — «в десяти минутах от обстоятельного секса», так что это не страшно. Мы выходим. Аплодисменты стихают. Почти грустно, что все скоро закончится, но я очень устал. Уже поздно, а до конца этого вечера еще прорва времени. И все же я стараюсь насладиться каждой минутой. Самые знаменитые (пусть и слегка поддатые) люди внимают каждому нашему слову. Бок о бок с Азирафаэлем я чувствую себя на своем месте. Я улыбаюсь и замечаю, что люди улыбаются в ответ. В зале Мадам Трейси радостно машет мне рукой, поднимая свою награду. Вот молодец. — Итак, мы знаем, что все вы, сидящие дома, смотрите на этот зал и видите неземных существ, — начинаю я. — Знаменитости не такие, как мы! Они не способны совершать глупости… — это вызывает у аудитории смех. — Итак, те, кто знаком с моим шоу, знают, что у нас есть одна фантастическая маленькая рубрика, о которой я бы хотел вам сегодня напомнить… Некоторые зрители хлопают в ладоши и смеются. Слышится несколько одобрительных возгласов, один из которых, как мне кажется, и правда может принадлежать Мадам Трейси. — Все верно, дамы, господа и честной народ, сегодня и только сегодня мы представляем Закадровую Съемку Киноакадемии! Давайте-ка подсмотрим, чем наши герои занимались за сценой, а? Паника и веселье в равной степени накрывают толпу, но гаснет свет, и все замолкают. Мы прокручиваем видеопленку, и экраны по всей комнате заполняются кадрами с наших камер. Мы видим, как комик хлопнул две рюмашки прямо перед тем, как выйти на сцену, чтобы вручить награду. Мы видим, как любимый актер нации уходит за кулисы и помогает работнику сцены поднять несколько упавших конвертов. Мы видим, как приглашенные музыканты разминаются в коридоре танцем маленьких утят. Очаровательные актрисы поправляют модные платья и обмахиваются конвертами. Брат одной из номинанток бродит за кулисами и пристает к моделям. И они смотрят с радостью! Каждый клип гарантированно вызывает реакцию — все улыбаются — никто не убегает и не возмущается, все только смеются, одобрительно кричат и многозначительно присвистывают. Мы это сделали! Присвистывают?.. Ох блядь. ОХ БЛЯДЬ. Прямо там, в 4K разрешении проецируется на экраны по всему миру украдкой снятый за кулисами кадр. На этом кадре — два человека, слившихся в чертовски страстном поцелуе. Два человека, по совпадению оказавшиеся ведущими этого шоу. — Эм… — Азирафаэль замирает рядом со мной. Люди буквально аплодируют нам стоя — неужели они считают, что так и было задумано? Сможем ли мы притвориться, что все это — одна большая шутка? Не смущайся. Только не смущайся. — Дамы, господа и простые смертные, вы были замечательной аудиторией! В следующем году снимайте фильмы получше! Спасибо и пока! Не знаю, купились ли они. У Азирафаэля все еще большими буквами на лице написано «виновен», и он с тем же успехом мог бы стоять здесь с засосами по всей шее и спущенными штанами. Ну и что, мы все равно можем сказать, что это был такой хитрый обман. Очень… правдоподобный обман. Очень хорошо отыгранный и правдоподобный обман. Они все еще аплодируют, даже Мерил веселится в первом ряду. Я хватаю руку Азирафаэля для последнего поклона, и он, кажется, отмирает. Он нервно смеется, но это хоть что-то. Мы кланяемся, и я не уверен, что это хорошая идея — притянуть его в объятия — но мне очень хочется это сделать, и друзья ведь все время обнимаются. Ничего такого. Мы сделали это. Почти без происшествий. Почти без смущения. Я преувеличенно хлопаю его по спине, как в братанских объятиях, и считаю, что мы спасены. Толпа все еще ликует, и люди потихоньку начинают вставать со своих мест и тянуться к выходу, когда Азирафаэль тихонько шепчет мне что-то на ухо. — Что? — переспрашиваю я. — Я не слышу из-за… — Я люблю тебя! — говорит он. — Я влюблен в тебя, Кроули. Я люблю тебя уже целую вечность, и… наверно, я просто счастлив быть здесь. Он улыбается так, будто не сказал ничего особенного. Я открываю рот, готовый ответить — очаровать его, или рассмешить, или ну хоть что-нибудь, что было бы уместно в данной ситуации. — Нгк… Отлично. Просто замечательно. В очередной раз слова меня подводят, и чем старательней я пытаюсь что-то сказать, тем больше становлюсь похожим на рыбу, вытащенную из воды. Азирафаэль кажется уязвленным, хоть и ни капли не удивляется, но от этого только больнее. Он выглядит так, будто вот-вот уйдет со сцены, но… — Азирафаэль, стой! — говорю я, удерживая его на месте. Мне плевать, если камеры продолжают записывать. Мне плевать, если Мерил смотрит, или Лео, или мои продюсеры где-то дома. Я целую его. Я уверен, что это превратится в гифку меньше, чем через час, но я целую его и притягиваю настолько близко, насколько позволяют человеческие тела, и впервые в жизни мне искренне плевать, есть ли у меня еще работа, и любит ли меня Твиттер, и выдвинут ли меня зрители на премию за достижения в жизни. Он меня любит. Этот человек, который поставил себе цель нести радость в мир, находит радость во мне — идиоте с ток-шоу (ну, я надеюсь). И он меня любит. Он меня любит. Он меня любит. И, кажется, это лучшее мое достижение. Ну, это — и те звуки, которые я могу извлечь из него языком, но это кажется даже более существенным, и если не существует наград за любовь, то уж за то, другое, их и подавно не вручают… Если только я не промахнулся с индустрией.