Городские сказания

Воспоминания майора Лисицина, который прибыл осенью 1943-го года в "город невест" Иваново, чтобы своими глазами увидеть того, о котором так много странных слухов... *** Это было осенью... сорок второго вроде. Или уже сорок третьего, я не помню уже. Поезд с ранеными прибывал на станцию города Иваново ранним утром. Не скрою, что первое моё впечатление было тягостным. Война оставила свой черный цвет на этом городе. На станции разгружали эшелон с ранеными, вокзал был забит худыми, измученными женщинами с малыми детьми на руках, сидевшими между узлов и чемоданов. Их взгляд... я никогда не забуду его. Проталкиваясь между ними, проносили на носилках полумертвых от голода эвакуированных ленинградцев. Они были больше похожи на живые скелеты, нежели людей. Сам город показался мне унылым и отчаявшимся. Иваново будто замер в тревожном ожидании. Люди старались не выходить на улицу. Везде стояли везде ящики с песком на случай бомбардировки зажигательными снарядами. Низкое серое небо готово вот-вот разразиться надоедливой изморосью... Вот завыли сирены. Надо уходить, прятаться. Я прибыл в город с одной целью ― найти одного врача, о котором столько небылиц и слухов уже родилось, что и не знаешь, где правда, а где ложь. *** ― Петя... Простые смертные не видели этого. Простые смертные не могли знать, что у каждого града есть свой хранитель, есть свой защитник. Вот и сейчас, два города сидели где-то в поле, чистом и пока не затоптанным немецкими сапогами. Уже дождь шел. Простой мужик с русыми полосами и крепкими крестьянскими руками обнимал за плечи ослабленного и исхудавшего Петра. Казалось, в этих чернявых нестриженых кудрях поселилась первая серебристая седина. Петербург был измучен постоянными бомбежками и голодом. Как он ещё держался... ― Петя... твои ко мне сегодня утром прибыли, я обещаю, я всех их выхожу, они будут жить. Только не унывай, ну пожалуйста, ― поглаживая по густым волосам рослого мужчину, который очень был похож на первого Императора Всероссийского, только отощавшего. Голос у утешающего города неестественно дрожал, будто он сам вот-вот расплачется. – Тула уже пряники свои послала этой гадине, ей понравится, обещаю. ― Вот скажи... что будет со всеми нами, если Володя тоже не выдержит? Ведь летом Севастополь… ты слышал, как он кричал? ― Д-да, слышал, ― прошептал крестьянин, прижав к себе своего товарища чуть сильнее своего товарища, а после отпустил. – Нам пора. Не тушуйся, держись. Я… мы сделаем все, чтобы наши кошмары никогда не сбылись. *** После бомбежки я тут же направился по госпиталям. Во всех были лишь упоминания о каком-то Иване, у которого «руки просто золото». Он занимался самыми тяжелыми ранеными и почти все у него выживали, поправлялись и вставали на ноги. Я обошёл почти все госпитали, и только на улице Арсения я нашел то, что искал. Когда я спросил медсестру, где находится «ваш легендарный доктор»… ох, и сколько всего я нового узнал, не верю до сих пор этому: он не спит, не ест, не пьёт, сутками бегает от раненого к раненому, от пациента к пациенту, и выглядит огурцом. Мне удалось договориться поприсутствовать на операции, в ходе которой у солдата будут пулю из позвоночника вытаскивать. Этот человек рискнул на такое. Слишком высоки шансы, что молодого парня парализует на всю жизнь… На операции я стоял напротив, в углу, так, чтобы быть как раз напротив хирурга: мужик как мужик, голубоглазый, широкоплечий. Вот только «огурцом» он точно не выглядел. Взгляд уставший, синяки под глазами так и цвели. Широкие ладони с ювелирной точностью достали пулю; все, скоро операция кончится. Он делал это всё чётко, быстро, аккуратно. Золото, а не человек. Лишь в коридоре, полтора часа спустя, я смог его поймать за руку и остановить. Иначе бы снова куда-то убежал. И не поймать потом. ― Скажите, этот молодец с пулей… он жить будет? ― Я задал этот вопрос только для того, чтобы начать разговор. Серьезный и тяжёлый. Потому что передо мной стоял тот человек, о котором слишком много слухов. Настолько нелепых, что впору их назвать сказкой. Ещё был слух, что этот врач появился внезапно, на следующий день, как началась война. Где он был до этого, чем жил… никому неизвестно. Ну, не может же целый гражданин Советского Союза вот так взять и родиться из воздуха! ― А? Это вы... ― Устало проговорил хирург, обернувшись. Странно, слишком уж он имел колоритную, деревенскую внешность, для своей-то профессии. Что-то было в изнеможённом враче такое, необъяснимое, несколько нечеловеческое. ― Не беспокойтесь, он поправится. А потом даже бегать начнет, уверяю вас. Я лишь понимающе закивал, показывая свое удостоверение. ― Майор Лисицин, мне нужно с вами серьезно поговорить, пройдемте со мной. Врач резко побледнел, но быстро согласился. Времени было мало, даже обещанный час - слишком много для работы хирурга. А мне, наоборот, его было мало. Кажется, Иван сразу догадался, что я его собираюсь допрашивать. Нам выделили тесную, темную комнату с одной единственной лампой, тяжелым, дубовым столом и двумя стульями. Дверь запер изнутри, чтобы весь час нам никто не мешал. Для начала я решил рассмотреть его паспорт. А он сам сидел, волновался, не знал, куда себя деть и все посматривал в сторону двери. ― Итак... Вы, Иван Вознесенский... отчества нет... 1328 года рождения? ― Я непонимающе глянул на него. Паспорт старый, как и у многих мужчин старше сорока. Я глянул с подозрением на него. Нет, старцем он не выглядел. Опечатка? Нет. Странная опечатка тогда уж. Чтобы возраст совпал с реальным, это надо ошибиться на три последние цифры как минимум. ― Странно... паспорт у вас чудной. ― Мне таким его Кремль выдал, товарищ майор, ― замявшись, ответил Иван. И честными-пречестными глазами на меня смотрит. Даже я в замешательстве, врет не врет? ― Кто-кто? ― Тут же переспросил я, думая, что мне послышалось. ― Кхм…- прокашлявшись, врач чуть тише повторил. ― Таким выдали мне уже. Уже сколько хожу, вопросов не было. Далее я пролистал весь паспорт. Холост, прописка в этом городе, чуть ли не рядом со зданием администрации (если не там, точно не вспомню), ни разу не менял место жительства. После я начал рассматривать трудовую книжку. От множества мест работы у меня глаза на лоб полезли. Тут тебе и дореволюционные текстильные фабрики, и мануфактуры, и ещё черт знает сколько наименований ткацких предприятий. Но совсем свежее: терапевт, а потом врач-хирург. ― Вы ранее работали на текстильном заводе, а потом резко ушли оттуда и переучились на хирурга? ― Так и есть. ― Учились здесь же? ― Как только ИГМИ появилось. ― И где вы такой опыт работы набили? ― Не знаю, здесь же. ― Вознесенский развел руками, по-простецки улыбнувшись. Случайно подняв голову, пересекся с ним взглядом. Заметил глубокий, еле скрываемый ужас в его глазах. Что он пережил, если возникла такая реакция? Не знаю. Дальше допрос не зашёл совсем. Как я ни давил словами, как я ни угрожал, ни давил, большего не добился. Вот как с пнём разговариваю, вижу же, под дурака косит, а добиться чистосердечного признания совершенно не могу. Всё слишком просто для «живого чуда». Время вышло, пришлось нам разойтись. После меня грызли сомнения. С одной стороны, он показался мне слишком уж подозрительным, впору бы арестовать и снова допросить. С пристрастием. С другой ― а кто ещё будет так рисковать, проводя сложные операции раз за разом, чтобы человек не остался инвалидом до конца своих дней, чтобы каждый мог жить, как раньше… Оставить все как есть тоже нельзя. В рапорте написал, что «да, есть такой хирург, мастер своего дела, но слухи преувеличены». И с чистой совестью покинул Иваново. Лишь, будучи в Москве в день, когда Левитан вещал об окончании войны, я вновь его заметил. Среди многоликой счастливо толпы он случайно попался на глаза. Обнимал кого-то со слезами вещая: «Мы победили! Всё закончилось! Войне конец!». Жаль, что я не решился подойти. До сих пор жалею. Столько лет прошло, я даже специально приезжал на Родину Первого Совета, искал встречи. Ни упоминаний, ни свидетельств о его существовании после мая о нём не было. Будто он исчез во времени…