Солнечный апельсин

      Вероятно, это было безумием — нестись в самую тьму Каньона ради ушей, лап и хвоста. Над нами хлопали крылья уже двух волькр, и только чудом они ещё не разорвали нас в клочья. Дарклинг ранил тварей только на подходе, пока я хаотично выискивала пса. Он больше не гавкал и не скулил, и итог был мне давно ясен, но упёртость не позволяла просто так уйти. Когда злой голос Александра пронёсся над ухом, что мы уходим, я брыкалась и кусалась, пару раз ударила его по лицу локтем, но сильные руки мужчины продолжали удерживать меня в седле, пока мы не покинули темноту.       Над лагерем уже сгущалась тьма, в этот вечер казавшаяся особенно темной и злой. И самое главное, злой была не только луна и звёзды, каждый обитатель зло смотрел в мою сторону. Когда Кириган ослабил хватку, я мешком картошки рухнула в снег, притоптанный копытами, и ещё долго не хотела поднимать головы. — Ты безумна! — выругался Гриш и спешился.       Грубо подняв меня за плечи, пару раз встряхнул, напугав до усрачки своим злым выражением лица. Растрёпанные волосы падали на грязное лицо, а глаза, доселе казавшиеся темной бездной, сияли праведным огнем. — Раз безумна, чего тогда попёрся за мной?! — поборов страх, зло бросила.       Он замешкался, не ожидая, что и я пойду в нападение. — Ну сожрали бы меня, как Тапка, так всем бы лучше было! Чего пошёл то?! — Да не знаю я! — рявкнул в ответ, отпустив.       Я обессиленно рухнула на то же место, куда первый раз шваркнулась, чувствуя, что начинаю ныть. — Не знаю я, — повторил Дарклинг, поднявшись. — Твой поступок выбил меня из колеи, Валерия. — Так заведи его обратно, а я возвращаюсь, — вытерев слёзы и сопли, сорвала, мешающий ровно дышать шарф, твёрдым шагом направилась в обратном направлении. — Ты никуда не пойдешь, — твердо заявил в спину.       Смотрящие на нас солдаты и остальные Гриши моргали глазами и открывали рты, как рыба. Никто не смел вмешаться, понимая, как зол их предводитель. Но меня мало волновало, кто из них меня убьёт: Сашка или волькра. — Твой пёс мёртв, не делай глупостей. — Я без него одиноко одинокий одиночка, — резко развернувшись, крикнула. Нас отделяло метра три, но мне почему-то казалось, что он не слышит. — Хорошо, — задрал он подбородок. — Иди.       Поборов растерянность, я кивнула и направилась в заданном ранее направлении. Шла я твердо не так много шагов, с каждым опусканием пятки сомневаясь в своих действиях. Он был прав, что я умру, и лучше это не будет. Но чёрт! Теперь нельзя было просто так вернуться. Весь Крибирск стоял и смотрел мне в спину; нельзя было так просто взять и… Остановившись напротив непроглядной стены тьмы, я слышала как волькры выли и хлопали крыльями, уже поджидая — чувствовала их вонь мертвечины. — Приятного аппетита, суки! — крикнула в пустоту и кинула снежок, развернувшись обратно. На лицах наблюдателей пронеслись разные чувства. Киригана среди них уже не было. Он просто сказал мне «иди» и сам ушёл. Вот так: больше не беспокоясь, съедаемый обидой за ложное спасение и риски. Ещё один одиноко одинокий одиночка.

***

      Всю ночь я ревела в подушку и жалела себя. Было настолько обидно и жалко Тапка, что его подстилка стала моим ночным матрасом. Я лежала на, пахнущей псиной, свёрнутом вдвое одеяле, и тихо завывала, прижимая к груди ошейник. Ближе к утру, когда вся влага организма закончилась, и слез больше не было, я почувствовала жуткую усталость и уснула. Разбудили меня молоденькие слуги, что едва слышно заглянули в палатку. — Госпожа, генерал приказал принести вам завтрак. Вы не ужинали.       Подняв больную голову, я потёрла закисшие глаза и всмотрелась в мутные фигуры парней. Им было лет по двенадцать-пятнадцать. И почему-то они меня боялись. — Оставьте на столе, — указала рукой и повернулась спиной ко входу.       Второй раз меня разбудило мягкое прикосновение к волосам. Я резко подняла голову и увидела младшего слугу, что заботливо держал в руках тарелку ароматной еды. Но тошнота, подошедшая к глотке, заставила уткнуться в подушку. — Спасибо, не надо.       Мальчик сказал тихое «угу» и вышел, оставив после себя аромат мяса и холод улицы. Замёрзнув до самых кончиков пальцев на ногах, я свернулась калачиком и снова попыталась уснуть.       В третий раз мальчишек я уже услышала на самом подходе. Они обсуждали моё героическое спасение из Тенистого Каньона и то, что Дарклинг до сих пор зол, а конник ругал меня за потерянную лошадь. Приставленные ко мне ребята уже увереннее вошли внутрь и едва слышно прошелестели, обсуждая остывшую еду в тарелке, ни разу не тронутую. — Госпожа Яга, мы принесли ужин, но вы так ничего и не поели.       Пусть я и была в горе матери, что потеряла сына, но нашла в себе силы улыбнуться. Никто не виноват, что у меня голова дурная, а так же никто не должен волноваться за моё поведение. И это понимание дало мне второе дыхание на то, чтобы встать с лежанки Тапка и сесть на стул у стола. Каким моё лицо было на вид, даже думать не хотелось. Наверное, опухшее, бледное и с засохшими слезами на щеках. — Спасибо, я не голодна, — посмотрела на блюдо в руках старшего. — Мне бы искупаться… — Конечно! — засиял младший. — Вы только не плачьте больше!       Быстро натаскав в вёдрах горячую воду, они устроили мне настоящую баню. Остывшая за ночь палатка, где даже свечи все сгорели, нагрелась от пара, и капельки влаги уже спускались по маленькому зеркалу. Когда я демонстративно сняла жилетку, мальчиков и след простыл. Но ненадолго. Выбравшись из бадьи, я быстро вытерлась. — Ой, вы бы оделись.       Вздрогнув, я обернулась на выход и увидела там старшего, нёсшего очередной поднос. Такое лютое желание меня накормить вызывало умиление. — Ты откуда? — задала вопрос мальчику, что закрывал глаза ладонью. Быстро натянув светлый халат, притащенный из дворца, взяла с подноса чашку горячего жаркого. — Из дворца. Нас часто берут в походы, — открыл он один глаз. Затем расслабился, увидев меня, хлебавшую с ложки жижу, на раскладушке. — С вами хорошо обращаются? — Нас устраивает, — пожал малой плечами.       В свете свечей я увидела его красивые голубые глаза и конопатый нос, проникнувшись родственным чувством любви. — Дарклинг вас приставил ко мне? — продолжала опрос, отставив тарелку на стол. Аппетит пропал после третьей ложки. — Велел следить и никуда не пускать, — кивнул.       Оскорбившись до самой глубины души, начинала злиться. После моего поступка, я теперь заложник собственной глупости. Но к чему такая забота? Или я была ему удобной? Но в чем именно? Одни хлопоты. — Тогда бегите к нему и говорите, что я сбежала, — зачем-то сказала, начиная натягивать плащ. — Нет, нет, вы не можете, — замотал рыжий головой, размахивая руками. — Снаружи много солдат. — И что мне они? Не убьют же? — усмехнулась.       Малец сжал губы. — Чё, убьют?       Пожал плечами. — Ну ладно, — сдалась, но направилась к выходу. Он не стал меня останавливать или ещё что-то, просто послушно пошел следом.       В лагере ярко горели жаровни. Глаза заслезились неизвестно откуда взявшимися количеством влаги, которое закончилось ещё ночью, поэтому я тёрла лицо до самых ворот. Наверное, со стороны казалось, что я плачу, поэтому особо никто и не трогал. Взобравшись на стену, откуда шумел прибой Неморя, я всмотрелась в даль и прислушалась, надеясь услышать или увидеть Тапка. Но кроме воя волькр, слух ничего не улавливал. Поддавшись былой грусти, снова начала тихо реветь и только успевала вытирать слёзы, чтобы никто не пристал с вопросом.       Снег мирно падал, создавая атмосферу покоя. И я злилась. На свою слабость и на то, что у всех вокруг было то самое состояние покоя. Оставаясь наедине с горем, не могла найти себе места, заимев дурную идею вернуться во Дворец завтрашним утром. — Не замёрзла? — Нет, — ответила, не разобравшись, чей голос задал вопрос.       Но тяжёлая рука упала на плечо и всё встало на свои места. Кожа, пепел, чернила на пальцах и едва уловимый аромат лаванды. Всё в этом мире пахло лавандой на постельном белье, дерьмом дорог и страхом.       Мы молчали очень долго. От этого мой мозг начал крутить вчерашние события и мордочку Тапка перед его рывком в Каньон. Втянув носом сопли, постаралась успокоиться и беззвучно выдохнуть. — Идём, — слегка подтолкнули меня. — Все смотрят. Не думаю, что им это стоит знать.       И я пошла. Не хотелось задавать вопросов, и, тем более, быть королевой драмы. Хватит с них моего героического спасения и истерики.       В палатке пахло воском, сургучом, лавандой и кожей. Его естественный запах исходил от предметов и кровати, на которую меня усадили, как безвольную куклу. Встав напротив полок с книгами и прочим хламом, мужчина взял маленький пузырёк с мутным содержимым и протянул мне. — Прими. Завтра ты нужна мне отдохнувшей. — Не буду, — отодвинула пальцы, держащие снадобье. — Как хочешь, — пожал он плечами и положил пузырёк на стол. Как в играх, он подсвечивался ярким сиянием, исходящим от свечей, словно намекая, что без него я отсюда не выйду — квест провалится. Но я была из тех, кто не любил успокоительные, стараясь пережить свои переживания и выбрать урок.       Присев на корточки рядом, он неожиданно взял мою руку в свои горячие ладони и едва сжал. — Я хочу сказать то, что никому не говорил, но думаю, это поможет тебе успокоиться. А может, и не поможет, но лучше знай, — тихо начал Дарклинг, серьезно всматриваясь в моё зарёванное лицо.       Приготовившись его слушать, высвободила руку и утёрла глаза. — Ты не одинока. Если станет легче, то это я одинокий. И очень давно. В своих убеждениях, ритме жизни — во всём. Если чувствуешь себя как-то не так, вспомни это. — Ты разрешаешь обращаться к себе в любых ситуациях, я не ослышалась? — уточнила. — Не ослышалась. Придет время, ты примешь свою силу и будешь ещё более одинока, чем сейчас. Многих потеряешь, особенно кого любишь, и это больнее всего. Научишься это принимать как должное. — Я не хочу так, — снова захныкала. — Так оно и будет.       Хороший из него успокоитель. Прям лучший. От сердца отлегло — закачаешься. Особенно от слов: сейчас плохо, а дальше будет хуже. — Знаешь, лучше пойду, а то неровен час — впасть в депрессию и меланхолию.       Встав с кушетки, я уверенно подошла к столу и открыла бутылёк с мутным содержимым, уловив аромат шалфея, валерианы и других приятных трав. Но на вкус средство было омерзительным и вязким. Скривившись, покачнулась и громко сглотнула. Видимо, моё состояние было похоже на предсмертное, так как Дарклинг мгновенно оказался рядом, придерживая за талию. Поборов в себе силы сблевать и уснуть, я обернулась и улыбнулась с перекошенным лицом. Гриш, заразившись моим настроением, приподнял кончики губ. — Я пойду? — попросилась, так как его руки все ещё крепко держали. — Хорошо себя чувствуешь? — уточнил. — Прекрасно, — заверила, хоть и была в сомнениях.       Мир не кружился в хороводах — и то славно. Но апатия наступала… неестественная. И это привело меня в пьяное состояние, при котором я уверенно потянулась к его соблазнительным губам и уже в следующую минуту оказалась на том самом столе с пробиркой под ягодицей. Мужчина был нежен, но постепенно приобретал уверенность, щекоча бородой мне шею. Его способность «усиливать» ослабила действие снадобья, поэтому я уверенно обхватила его бедра, а он помог мне снять плащ, оставляя мёрзнуть в прохладном шатре в одном шёлковом халатике.       От возбуждения я была совсем дурная, поэтому позволяла сжимать свою грудь, похотливо проникать руками туда, где образовался океан. Сжав мои волосы на затылке, он лизнул ухо и шумно вдохнул. — Что это за запах? Ты им околдовываешь мужчин? — прошептал, опускаясь к груди и терзая сосок. — Околдовываю я глупостью, а это — апельсин, — выдохнула, в нетерпении двигая бёдрами. Он всё ещё был одет и не спешил оголиться, в то время как я ёрзала по столу, абсолютно голая. — Что это такое? — спускался он до живота по ложбинке. — Фрукт такой. Растет далеко, — задержала дыхание, смотря как Дарклинг непотребствует. Потом он вернулся к губам и едва коснулся, взглядом блуждая по моему лицу. — Что? — Это сейчас между нами происходит в действительности или твой апельсин виноват? — шепнул, дразняще касаясь. — Мы заполняем одиночество, — прояснила. — Тогда…       Ремень его штанов звякнул застёжкой. Он чуть придвинул меня к краю и скользящей рукой схватил за ягодицу, медленно проникая. И чем глубже, тем больше мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание. Было бы обидно. — Тогда? — зачем-то спросила, уже наслаждаясь той силой, что подарил, и теми чувствами, которые я открыла для себя, смотря в темные глаза. — Тогда больше не плачь, — шепнули мне в губы.       От всего происходящего стало жарко. Он утер пот со лба и снял камзол, устав откидывать его полы в сторону. Мягко отстранив меня от себя, он навис сверху и приник к груди, двигаясь так тихо, чтобы последняя блоха не услышала. Я же больно закусила губу, чтобы не пропустить стон, обхватила его руками и крепко прижалась, чтобы показать результат его старания. Две одиночки шебуршали листиками на столе и боялись, что их услышат, но отчётливо понимали, что этот момент стоит забыть.