Santa Lucia

— Да здравствует Революционная армия! — ликует обезумевшая толпа.       Да пошла она в жопу. Революционная армия эта.       Лючия стоит около своей разорённой булочной, в которую она вложила все силы, все деньги, всю молодость, курит дрянную, размокшую под дождём сигарету и, бросив тлеющий бычок в гору битого стекла и пуль у порога, даже не пытается понять логику того скота, что сейчас радостно приветствует торжествующих на костях людей Драгона.       Никого из состоятельных жителей города или хотя бы середнячков в толпе не было: не удивительно. Не их это праздник.       Ведь это бедняки, получившие долгожданное оружие в руки и право нести собственную «Справедливость», первым делом бросились раскулачивать тех, кто имел за душой хоть что-то существенное. Эдакий принцип классических Робин Гудов: забрать всё у богатых и раздать бедным.       Состоятельная, по меркам островка, булочница Санта Лючия была той самой «богатой», потому что за душой имела двухэтажный домик-пекарню, и вместе с иными кулаками попала под каток Новой Эры и молот Революции.       Устав смотреть на стадо, крутящееся вокруг размалёванной девки-революционерши в сетчатых чулках, красной мини-юбке и красной же куртке-топике, которая не сходилась на груди и под которой даже не было лифчика, Лючия зашла в разграбленную лавку и, устало прислонившись к изрешечённой пулями древесине, закрыла за собой дверь.       Хотя зачем, спрашивается?       Стёкла витрин выбиты и хрустят под ботинками, ценного ничего не осталось, товары все разграбили. Подбирая с пола целые вещи, хозяйка разорённой лавки бездумно села за прилавок, где раньше стояла касса. Теперь в ней не осталось ни белли. В ящиках, в которых раньше были разложены румяные булочки и крендели, теперь только белела мука. Выпечка была забрана для «нуждающихся» или растоптана, так что пышное тесто и начинка смешались с уличной грязью.       Из глаз, уставших от коптящего на улице дыма чадящих факелов, покатились бесполезные слёзы.       Она просто хотела жить спокойной жизнью.       Хотела.       Но она жила на пятом году Великой эпохи пиратства и всё, чего она хотела, разбивалось о сей факт вдребезги.       Лючия ненавидела Эпоху пиратов.       Ненавидела Золотого Роджера.       Ненавидела слепых романтиков, которые в погоне за приключениями и эмоциями оставляли после себя разорённые города и деревни, людей без крова и шанса на дальнейшую нормальную жизнь, а не жалкое прозябание.       Да.       Романтиков Лючия ненавидела даже больше, чем пиратов: те хотя бы не прикрывались красивыми словами и не жаловались, что такой плохой Морской Дозор их преследует.       Ведь, конечно, нужно пригрозить бякам-дозорным пальчиком, а миленьких-маленьких искателей проблем на собственный зад погладить по головке, сопровождая всё сие действо словами:       «Ути, бедные деточки, что вы, такие-сякие дозорные, к ним прицепились, они просто путешествуют по морю! Ах, какой Дозор плохой, какой плохой!»       А то, что у деточек должны быть мозги в голове, не? Никого не смущает?       То, что пиратство — это преступление?!       То, что у каждого действия есть последствия!!! Назвались пиратами — принимайте ответственность. Потому что даже самые романтичные приключенцы деньги на жизнь брали вовсе не из воздуха.       Да и вообще, о чём вы?       Приключения?       Романтика?       Чёрта с два.       Война.       Мировая война. Вот и всё, что принёс Золотой Роджер нормальным людям, которые хотели жить нормальной жизнью.       Выросший до совершенно сумасшедших объёмов уровень преступности.       Изнасилованные женщины и причалы, полные малолетних пиратских выблядков, которые никому были не нужны, даже собственным матерям, не говоря уж про отцов, которых, видите ли, «звало море»!..       Разорённые, сожжённые приморские города.       Вставшее по всему миру производство.       Безработица.       Этот список можно было перечислять бесконечно.       Безнаказанность и массовый голод толкали на преступления, всё это росло, как на дрожжах, мир катился в тартарары, Правительство не справлялось, дозорные дохли как мухи!!!       Молодёжь в их ряды не спешила. Ведь зачем?       Есть масса куда как более простых способов даже не заработать на жизнь, нет! Озолотиться!!!       В итоге работали в Морском Дозоре либо ветераны, либо идейные, либо те, кому больше некуда податься. Вояки, прошедшие ад, когда на Гранд Лайн хлынул поток головорезов, убийц и насильников, потерявшие друзей и семьи, потерявшие здоровье, — многие дозорные и правда ненавидели пиратов и уж тем более не желали разбираться, кто добровольно ходящий под флагом с костями и черепом прав, а кто виноват, кто просто ищет веселья, а кто — наживы.       Встав из-за прилавка, Лючия поднялась в спаленку по скрипящей лестнице, у которой выломали перила. В усталом мозгу промелькнула запоздалая мысль: зачем нужно было выламывать перила? Прав был профессор Преображенский, когда рассуждал о калошах, пролетариях и разрухе, которая в головах.       Собрав немногочисленные оставшиеся вещи в шкафу, которые не приглянулись местным коммунистам-коллективизаторам, старательно уравнивающим слои населения, Санта Лючия достала из-под половицы запрятанный тревожный рюкзак, где лежали копии документов, деньги, аптечка, комплект сменной одежды и белья, сухпаёк и ещё куча заранее подготовленной на случай ЧП мелочёвки вроде компаса, карты и фонарика.       Рюкзак этот Лючия собирала тщательно и дотошно.       И больше всего боялась, что он однажды ей пригодится.       Не зря боялась.       Забросив его за спину, спустилась по полутёмной лестнице и, выйдя через чёрный ход, по привычке закрыла его на ключ. Прохладный ночной воздух трепал распущенные чёрные волосы и воротник куртки.       За первым же поворотом ей не повезло наткнуться на патрульного. — В городе введён комендантский час, — хмуро уведомил прячущую за капюшоном лицо женщину солдат ревармии. — Вернитесь к себе, или я буду вынужден применить силу.       Ничего не ответив, Лючия выхватила из-за пояса складной нож.       Бой был неравным.       Её тело работало на таких рефлексах, что мозг опаздывал на несколько шагов. Её тело было сильным. Тренированным. Нет, даже не так. Тело было тренированным настолько, что ему не требовался мозг.       И это было плохо: хорошие тела на дороге не валяются.       Санта Лючия, Святова Людмила, это поняла ещё тогда, когда угодила в чужую израненную, полуживую девчонку-подростка лет тринадцати, на которой смертельные раны зажили точно на собаке. Люся-Лючия пусть и жила-пряталась на крошечном островке на окраине мира, но не питала пустых надежд, жалея лишь о том, что не попала в истощённую голодом тушку какой-нибудь нищей деревенской сироты, потому что такая никому не нужна.       Да.       Если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно.       Если это тело настолько тщательно тренировали, что даже спустя пятнадцать лет практически мирной жизни оно всё так же сильно, — значит — оно кому-нибудь нужно. Значит, это тело принадлежало кому-то важному. Кому-то, кого наверняка искали, а может быть, и до сих пор ищут. И в тот день, когда объявятся старые знакомые владелицы этого тела, всё будет кончено.       Вот этого Лючия и боялась.       Она вообще боялась слишком многого в этом безумном мире.       Вынув из горла революционера нож, оттащила труп на окраину улицы в тень и, вручив ему в руку валяющуюся неподалёку пустую бутылку из-под пойла, чтобы убитый был похож на конченого пьяницу, отправилась к лесу, надеясь пройти сквозь него и покинуть остров с другой стороны.       Вся происходящая сейчас дичь до отвращения напоминала лихие девяностые, которые Людмила Святова прочувствовала на собственной шкуре, пока училась.       Родилась она в конце семидесятых. Стандартная советская семья: муж, жена, две дочки. Двушка в хрущёвке, в очереди на которую родители стояли не один год, где Люська делила комнату с младшей сестрой-погодкой. И мама, и папа были преподавателями-филологами, звали их Наталья и Андрей.       Разве что не Ростова и Болконский.       Люська с сестрой мечтали учиться в Петербурге, но кто в разгар девяностых их бы туда пустил? В семье их обеих хотя бы прокормить могли и крышу над головой дать, а в Питере все эти блага были недоступны. Так что учились они обе в родном городе. У Таньки была не шибко светлая голова. Чудом единым ей удалось уговорить родителей дать ей доучиться до десятого класса и подать документы в местное педучилище, где, быстро влившись в компанию полудурков, сестра закончила учёбу с быстрорастущим животом.       Танькиного мужа, за которого она выскочила по залёту, величали Евгением. Все на свадьбе, да и потом, умилённо повторяли: ах какая чудесная пара, Татьяна и Евгений!       Тот факт, что эта чудесная пара уже через год была на грани развода, никого не волновал.       Зато сердобольные тётушки пророчили, что Люськиного мужа наверняка будут звать Русланом. А как ещё — она же Людмила! Спасибо, что хоть не Сонечка: судьбы супруги уголовника она точно не хотела, а так хотя бы князя пророчат. Уже не так всё плохо, хотя Танькин Женёк на аристократа мало был похож, разве что страдал вечно и то обычно хернёй.       А так… Два учителя в семье — горе для детей, ибо профдеформацию никто не отменял.       И поучали своих паучат они круглосуточно и круглогодично.       Люся помнила: книжки уже в три года, детский сад «Ромашка», десять классов школы, обязательно с золотой медалью!       Она же не хочет позорить родителей?       Тихий, невнятный ответ девочки с синдромом отличницы: конечно, не хочет.       Традиционный в их семье филологический факультет, который ей не сдался, учёба, олимпиады и конференции, отсутствие личной жизни и вообще хоть какой-то жизни, помимо учебно-научной деятельности и женских слезливых романов, долгожданный госэкзамен и выпуск — обязательно с красным дипломом!       Она же не хочет позорить родителей?       Но уже подросшая Люся, которой вся эта ненавистная лингвистика за пять лет осточертела до мозга костей, вместе с бесконечными требованиями и нравоучениями, к пятому курсу поняла:       С неё хватит.       Она до сих пор помнила, как после торжественного выпускного подошла к умиляющимся родителям и вручила им красную корочку со словами: «Вот ваш диплом. Вы его хотели? Вы и получайте».       И второе высшее в конце девяностых на факультете ядерной физики СПбГУ, где «девочкам не место». Оскорблённые до глубины души родители спонсировать неблагодарную дочь не собирались, так что жизнь разделилась на учёбу днём и работу в пекарне ночью, где Люська вручную часами напролёт раскатывала тесто.       Да.       Как оказалось, это даже к нулевым делали не автоматы, а «пекари».       Тогда, во время своего второго студенчества, она впервые в жизни услышала выстрелы. Впервые пряталась под скамейкой в парке, через который возвращалась в общагу. Впервые начала курить. Впервые увидела висельника — однокурсника нашли на чердаке. Тёмное дело: наркотики вроде как. Лихими те годы назвали не просто так.       Люська помнила, как приехала на каникулы домой, помнила свои последние с Танькой посиделки на их маленькой советской кухоньке, где было не развернуться, помнила запах крепкого борща и жаренных в масле гренок с солью, свой флисовый домашний халат. Помнила, как курила в форточку, отколупывая с рассохшейся деревянной рамы крашенные белой краской щепки.       Танька, ожидавшая очередное прибавление в своей семье, сидела на колченогой табуретке, укрытой вязаной сидушкой, натирала лицо огуречной шкуркой и жаловалась на жизнь и на то, что из-за хронической беременности никак не может получить вышку. Люся кивала, затягивалась ядрёным "Беломорканалом", которым пропахли что одежда, что волосы и кожа, а сама думала: что с Тани было взять?       Нормального образования нет, всё благосостояние зиждется на муже, который давно начал смотреть налево. Желая привязать Женька к семье и себе, сестра решилась забеременеть третьим ребёнком, а пока кормила грудью, не заметила, как снова залетела. Так, через полгода после тех посиделок, Люська уже по телефону узнала, что родилась двойня, а в сумме со старшими у сестры было пятеро детей. Мечта Таньки о высшем образовании окончательно накрылась медным тазом.       И тем же самым медным тазом накрылась голова попаданки, которая умерла, так бесславно свалившись в канализационный люк.       Вытащили её-не-её из моря с пятью дырами в спине, точно от пушечных ядер.       Чудом вылечили, пристроили, а когда Люська от полученных не ею ран в себя пришла, то боли уже почти не чувствовала, на всё кивала болванчиком и смотрела влюблённым взглядом. Её поселили у старой девы, готовой со дня на день сыграть в ящик, в первые дни краем уха она слышала что-то про устроенную бойню, где некая девчонка-психопатка в одиночку прикончила триста солдат, но значения этому не придала: мозги после сотряса плохо работали. Стоило Люське только начать идти на поправку, как ей всучили нож, поставили к столу, заваленному тухнущей на солнце рыбой, и сказали чистить.       Тогда ей точно мозги отшибло и она на всё смотрела с восторгом. Эйфория в первые дни, крылья за спиной!       Это же вау!       Это же дивный новый мир!!!       Завтра за ней приедет Тёмный властелин, который увидел свою Избранную в волшебном шаре и воспылал страстью, или нет! Она сбежит, вступит в пиратскую команду и покорит моря, нет! Она знала! Она станет дозорной!!! Станет первой за всю историю женщиной-адмиралом Флота! Наверняка Люська владеет всеми видами Воли, скоро придёт её великий Учитель, что вручит волшебный меч, палочку и!..       Угу-угу.       Конечно.       Всё вышеперечисленное и корона в придачу.       Хорошо ещё хоть, что её не бросили в том же море, крышей и едой на первое время обеспечили да кое-как сладить документы помогли.       Это потом уже Люcя-Люсия-Лючия пару раз по юности, по дурости дёрнулась было на поиски «приключений», но, застав в городе, где их рыбаки сбывали рыбу, пиратский набег, поняла, что никогда не пойдёт ни к пиратам, ни к Дозору.       К чёрту.       Вида размазанных по доскам пристани человеческих и рыбьих кишок, женщин с задранными на лицо юбками и десятка заживо сгоревших трупов хватило, чтобы отбить всяческое желание вставать под флаг с костями. Вида равнодушных дозорных, прибывших, точно гаишники на место ДТП через три часа, и лениво составивших протокол места преступления да записавших имена убитых и потерпевших, а затем пригнавших на пристань бригаду чистильщиков, хватило, чтобы перестать мечтать о бейсболке с чайкой.       В итоге, так и не дождавшись ни прекрасно принца, ни ужасного Властелина, ни мудрого Учителя, Санта Лючия снова взялась за ум, а через пару лет рискнула переехать в городок, где устроилась помощницей у четы булочников: умение месить тесто и печь коржи для тортов, полученное в прошлой жизни, пригодились куда как больше ядерной физики. Спустя десять лет своим трудом, своим потом и бессонными днями да ночами смогла накопить на свою булочную, да вот только невовремя: через неделю казнили Золотого Роджера.       И всё пошло псу под хвост.       Вот что она имеет теперь?       Ей двадцать восемь, а в сумме с прошлой жизнью почти шестьдесят, у неё за спиной ни имущества, ни семьи, ни дома, ни связей. Ни даже лодки, чтобы уплыть из этой дыры, а она продолжает идти сквозь ночной лес, ломая ноги о пни и коряги, курит очередную до слёз и кашля крепкую сигарету, оставляя за собой след из пепла и бычков.       Продолжает, продолжает идти и слышит низкий, недобрый, совершенно недобрый, утробный голос, в котором даже эмоций-то нет, только само содержание, что выбивает весь воздух из лёгких: — Не ожидал встретить тебя здесь, Роб Луччи.       Лючия застыла, не шевелясь.       Вдох!..       Выдох.       Накаркала, дура.       Хладнокровно повернувшись и с трудом найдя в густой ночной тени мужской силуэт, что практически сливался с вековыми дубами, она услышала продолжение тирады: — Не хочешь поздороваться со своим учителем? Или ты уже настолько много возомнила о себе, что не видишь в этом необходимости?       Сбросив рюкзак наземь во избежание, она успела лишь произнести: — Ну, здравствуйте, — когда в живот влетел удар кулака!       Тело на рефлексах сгруппировалось! Ствол дуба, в который она улетела, встретил спину жёстко. Быстро, на ноги! Вскочив, Люська отпрыгнула назад, вставая в стойку, но незнакомец в тот же миг оказался прямо перед ней! За волосы резко дёрнули, коленка впечаталась в живот! Изо рта вырвался сип!..       Ничего не видя от боли, она ухватила врага за ногу. Сейчас! Оттолкнувшись от земли, выгнулась и впечатала свой ботинок незнакомцу в рожу! Раздался хруст. За щиколотку резко схватили! Миг парения, и бок со всей дури ударился о камни! Твою ж!.. Перекат!       Надрывно дыша, Лючия вскочила на ноги и вжала голову в плечи, ожидая нового нападения, но его не последовало. Незнакомый ублюдок остался стоять на том же самом месте и с толикой удовлетворения резюмировал: — Что ж, ещё не всё потеряно. Я был уверен, что спустя пятнадцать лет ты окажешься больше ни на что не годна, но нет.       Не шелохнувшаяся Лючия смотрела на него исподлобья и пыталась не упасть. Рёбра и ноги ныли: сто процентов переломы, в лучшем случае — трещины. Невольно сделав шаг назад, она твёрдо прохрипела: — Я вас не знаю. — Знаешь. — Нет, — надавила она голосом. — Я не знаю вас, и я не знаю, кто такая Роб Луччи.       Наверное, что-то отразилось на её лице, потому что незнакомец ненадолго утих и куда как менее зло произнёс: — Что ж… Пусть пока что будет так.       В тот же миг он оказался сзади. Удар в шею! Схватив воздух, Лючия выгнулась дугой. Ноги подкосились, а перед глазами всё поплыло… Кто-то подхватил её у самой земли. Сознание помутнело, на его грани раздались пулюканье ден-ден муши и мрачный голос, точно сквозь вату: — Не поверишь, кого я нашёл, Спандайн. Нет, лучше. Роб Луччи, хотя, судя по документам, уже давно Санта Лючия. Да. И, кажется, у нас с ней будут большие проблемы.