Сахарозаменитель

Нить повествования завязывается на гробовой ленте розового цвета. Сеша Разумовская умерла от лейкоза в возрасте девяти лет, какая жалость. Пятнадцатого ноября в двух окнах по соседству был праздник – у одних в честь смерти дочери, у вторых – в честь смерти дочери соседей. Звучит абсурдно? Отнюдь! Волков Олег Давидович родился на два года и восемь месяцев раньше двойняшек Разумовских. В два года и восемь месяцев на его шее проявился маленький крестик. В их реалиях все просто. Нет, не подумайте – родственную душу найти все так же сложно, как и ранее, но правила жизни настолько глупые и несусветные, что даже сказочные байки остаются байками. Если ты родился позже соулмейта – рождаешься уже с меткой, если раньше – метка проявляется с его рождением. Именно так и проявилась метка в виде креста на бледной шее совсем еще карапуза. На следующее утро после родов женщина первым делом получила письмо с поздравлениями от своей подруги-тире-соседки Ольги Волковой. Уже после – от мужа. Младенцев через неделю выписали вместе с матерью, на шее дочери обнаружили черный крест. Радовались. Избранная! Конечно, были мотивы сомневаться – ведь у совсем юного Волкова крестик был немного другой формы, и проявился чуть позже фактического рождения близнецов. Однако на это наплевали – матери сводили своих детей с невероятной скоростью. И с такой же скоростью развели, как только узнали о плачевном состоянии Сеши. Девочка страдала от рака крови, лечить – дорого и нецелесообразно. Решили ждать. Жизнь относилась к особям человеческой нации благосклонно. При смерти соулмейта метка переходила на другую, также подходящую и также свободную персону. Никто не жаловался! Не жаловался, даже если разница в возрасте обоих особей достигала в сорок или даже пятьдесят лет. Жаловаться на жизни или распоряжение высших сил вообще последнее дело, разве нет? Нужно благодарить «о эти великие и могучие силы» за их благосклонность, ведь они заранее, до твоего рождения, заморочились и нашли тебе пару. После смерти Сеши Разумовской на шее ее брата тоже проявился крест, а крест Волкова покраснел. Красный – цвет гомосексуализма. Закатили праздник. Родители Волкова боялись, что смерть малышки принесет их сыну вечное одиночество. Вечного одиночества не было, высшие силы снова распорядились. «Он все равно кроткий, длинноволосый и слабый! За девушку идеально сойдет!». Не хотелось быть девушкой или быть заменой своей сестры, только вот никто не спрашивал. Сразу закатили вечеринку на два дома. Горе – это трата времени, которое можно потратить на праздник! Елена Разумовская открыла бутылочку шампанского, которую давно хранила в своем шкафу, развесила по квартире шарики. В закрытой комнате стоял гроб с дочерью. Сеша мучилась почти два с половиной года. Как уверяли врачи, на большее у девочки не хватило бы организма. Момент, когда она однажды не проснется, ждали все. Ее мать, отец, Ольга Габрииловна Волкова, их лабрадор. Все, кроме брата, бережно любившего и искренне не понимающего беспорядок. На следующее утро за ее гробом приехал катафалк. Такой же розовый и радостный, как и само событие - Похороны малолетней дочери. — Как хорошо, что девочка скончалась ближе к зиме! — глаза Ольги Габрииловны были большие, всегда размалеванные тенями. Ей хотелось сиять в самом прямом смысле этого слова. Олег сидел рядом. Мальчик еще не до конца понимал, в чем дело. Он ловил взглядом отваливающиеся от стен постеры звезд 90-х, накладывал себе еще «того замечательного салату со шпротами» и просто ждал. Из всех присутствующих только маленький Сережа казался относительно равным. В отличии от родителей он не улыбался в тридцать два зуба, не хвалил этот замечательный салат со шпротами, а просто сидел рядом с матерью и молчал. Испуганный, с собранным рыжим хвостом. Вероятно, щедро налаченным по случаю такого-то праздника. — Ничего удивительного, — голос старшего Разумовского отдавался эхом от стен. Мужчина всегда говорил громко и отчетливо. — Врачи еще за полгода поставили ей срок, причем весьма точный! Мужчина был одет в праздничный вельветовый фрак. Последний раз он доставал его из шкафа в день собственной свадьбы, а было это очень и очень давно. Видно, как он гордился ситуацией. Через пару минут он будет вовсю смеяться со старых анекдотов, рассказанных уже по тридцать тысяч раз, а через полчаса принесет историю болезни Сеши. Вы не подумайте, Сешу Разумовскую очень любили. Солнечный и добрый ребенок, почти всегда смеющийся. Однако в ее смерти было много больше плюсов, чем минусов. За «непарного» ребенка приходилось платить весьма большой налог, а если платить этот самый налог всю его жизнь – никогда и ни за что не хватит денег. Самые счастливые родители, пожалуй, это обладатели двух детей разных лет. Конечно, была вероятность, что когда-нибудь на шее Сережи тоже появится метка, но его очередь подошла бы крайне нескоро – за это время налог на непарного ребенка мог бы превысить все планируемые расходы. Девочка в семье почти всегда означала денежный убыток, ведь по взрослению она переходила в семью мужа. А мальчик, еще и гомосексуальный – это самый настоящий подарок. Бездетная пара в перенаселенной стране единожды в год награждалась поездкой в элитный санаторий, а малыши из детских домов могли по праву рассчитывать на обретение семьи, а вопрос налога на непарного ребенка исчезал. Получается, девушка – горе в семье? Получается, так. Пускай очень-очень хорошая, красивая и искренняя, как Сеша Разумовская. Салат со шпротами был съеден. Комната с гробом бережно закрыта на ключ. Ольга Габрииловна увлеченно рассказывала о своей сестре, которую еще в младенческом возрасте отдали на блага страны. Среди двух девочек выбрали ту, что покрепче. Олег родился один, Олег рос один, если не считать щенка лабрадора. В этом сумасшедшем мире, где цифры и вопрос выгоды давно превзошли вопрос искренности, люди ощущались пластиковыми и неправильными. Об этом ни Олег, ни Сергей еще не подозревали. Из своего детства Сережа помнил самое малое, что хоть немного ассоциировалось со словом «дом» или «семья». Этого оказалось немного. Ванная комната, сестринский свитер и пресловутый сахарозаменитель, которым мать щедро пудрила каждое сладкое и несладкое блюдо. Аллергия на сахар проявилась в еще ранние годы, причем у обоих близнецов. Мать молчала, отец кривился. «Досталось от деда, вместо его прекрасного и большого дома, который он предпочел отдать моей сестре!» — вопреки своему скверному характеру, отец Разумовский не был человеком гнусавым. Его густые рыжие бакенбарды до сих пор мелькали во снах – наверное, единственная деталь, которая ассоциировалась с ним еще теснее, чем вечные споры с матерью о платежках за коммунальные услуги. Ровно с того пятнадцатого ноября встречи Олега Волкова и Сережи Разумовского от планки «терпимо и редко» перешли в «часто и насыщенно». Напудренная Ольга Габрииловна как бы невзначай встречала у подъезда Елену (которая, к слову, стояла здесь с сыном в районе получаса, ведь на улице такая замечательная погода!), подталкивала под спину любимого сына с фразой «Ой, кто это тут у нас, Сережа! Идите поиграйте, мальчики!». Отправляли играть на детскую площадку, пускай обоим юношам переступил порог в десять лет. Сломанные качели не развлекали, песочница давно превратилась в кошачий туалет. Это скромное место отчего-то все еще называли детским, хотя от детского в нем не осталось ничего – даже ярких цветов краски. Олег нехотя пожимал рыжему мальчишке руку, говорил что-то еле вяжущееся и вальяжно, как настоящий джентельмен, приглашал на пластиковые турники. — Ты вроде не дурак, — Волков прищуривается, тянет рыжего за волосы. А тот ойкает. — А молчишь постоянно… Разумовский вырывается из рук собеседника, убирает волосы под шапку. — Ничего я не молчу, — голос у него высокий. Совсем, как у его покойной сестры. — С тобой разговаривать не о чем, вот я и молчу. — А ты и не пытался со мной разговаривать, — хотелось добавить обидное «мелочь», но горящая на шее метке остановила. Этот юноша вскоре станет партнером. Эту сложную и неприятную истину Олег понимал на уровне грязи под ногтями. С высоты своих двенадцати лет так уж точно. С самого младенчества читают не сказки, а настоящие нотации. С цифрами и нумерацией уголовного кодекса. Как надо и как не надо, а самое главное – как извлечь из этого выгоду. Олег делает глубокий вздох и продолжает. — У тебя красивые глаза. — мать научила. — Спасибо, — тот кивает. — Но это не правда. Даже если бы это было правдой, ты бы все равно этого не знал. — С чего ты так решил? Я правда считаю твои глаза красивыми, — Волков прищуривается. На его бровях выступают капельки пота. — Голубые такие, прозрачные. У Сеши совсем другие были, мне твои больше нравятся! Честно. Сережа задумывается и медленно краснеет. Стыдно. Стыдно, потому что не принял комплимент – а еще стыднее, потому что комплимент пророс дальше, куда не просили. Пророс и заставил покраснеть. — Наверное, я должен сказать что-то в ответ? Что там, у тебя тоже красивые глаза? — А тебе нравятся мои? Сережа прищуривается, всматривается. — Нет. Я пока не знаю. Не решил. Мать уводит рыжего ближе к ужину. В 7:15, если быть совсем точными – ведь в 7:30 будет готов фирменный плов их отца из баранины и желтой моркови. Ольга Габрииловна так любит ворковать, какой младший Разумовский милейший мальчик. Какие у него мягкие щечки, какой щенячий взгляд, какие шелковистые волосы. Когда сам Олег станет постарше, на ее смертном одре задаст только один вопрос: «Ты действительно считала его милейшим или пыталась настроить меня на будущую свадьбу?» Интересы юношей столкнулись чуть позже, в день пятнадцатилетия Сережи. Традиционно каждый из праздников семьи проводили вместе, пускай через некоторые годы искренняя улыбка Ольги Габрииловны сменилась на натянутую, а рыжий до побледнения Аркадий Разумовский, прослывший своей нечеловеческой пунктуальностью, мог опоздать как на полчаса, так и на сорок минут. Репертуар стола менялся с малейшими деталями – все тот же салат со шпротами, бутылочка шампанского для взрослых и морковный торт на сахарозаменителе. Основа всех основ, апофеоз дома Разумовских. У Сережи тогда вылезли первые прыщи на лбу, а традиционно огромные глаза стали сужаться. Мать перестала сравнивать юношу с ангелом – Олегу нравилось. Наконец вечно почитаемый родителями Сережа Разумовский стал превращаться хотя бы в человека в глазах родителей. Не идеального, провокационного и даже не самого красивого. Олегу, напротив, нравилось. Нравилось, что натянутая струна скрипки дрогнула. — Эй, Волк, — в свою комнату Сережа пускал крайне редко, почти все время рыжий проводил за книжками или телефоном. — Хочу тебе кое-что показать! С таким рвением Разумовский очень и очень давно не показывался Олегу. Обычно понурый и ворчливый, как старый дед. Сегодня он будто пребывал в особом состоянии. Волков ни за что бы не поверил, что по случаю дня рождения, ведь он отлично помнил тухлую мину Сережи на все пять предыдущих. На прошлом, четырнадцатом, тот расплакался под столом. Позже сказал, что скучает по близняшке. С глупой и даже наивной улыбкой прошептал, что иногда видит ее во сне и всегда тянется обнять – а она смеется и уходит. Машет своей бледной-бледной ручкой и уходит. — Понимаешь, Волк, — юноша сидел на своем офисном стуле, закручивал уже отросшие до плеч волос на пальце. Глаза горели. — Я хочу уйти. Уйти. Олег садится перед юношей на колени. — Ну и… куда ты собрался? Вопрос, как в пустоту. Сережа не оставляет висеть фразу в воздухе. Он вскакивает со своего места, проверяет, насколько закрыта дверь его комнаты, достает из-под кровати коробку. Картонную, из-под обуви. — Я тебе уже ни раз говорил, мне тут не нравится, — над застеленной кроватью висит фотография улыбающейся Сеши и розовая лента с ее похорон. Сережа до сих пор обижен на родителей. Ему не дали попрощаться. Не дали обнять малышку перед ее последним путешествием, не дали поцеловать в лоб. За ее жизнь даже не боролись – а если не боролись, почему даже проводили, как камерную собаку? — Тут все будто какое-то неправильное, ты ведь и сам над этим задумывался. Да, Олеж? Да ведь? Задумывался? — юноша тычет в лицо темной картинкой. Настольная лампа дает сильный отсвет, Волков берет картинку в руки. На отрывке Сережи оказывается фотография. Заросшее кирпичное здание, ничего интересного. Невзрачное, над дверью висит некогда неоновая вывеска. — И что это? — Это – спасение! Спасение, Олежа! — кажется, младший Разумовский сейчас просто выпрыгнет из своей одежды, настолько он был радостный и восторженный. — Мой бывший одноклассник обмолвился словечком, что под городом сидят повстанцы… — От чего бы еще повстаниться… — Обернись, Олежа! — а Сережа все еще указывал на фотографию сестры над своей кроватью. — Деньги и чувство выгоды заменили людям все их ценности. Все. Абсолютно! Да в этой яме родители своих детей продают, а ты говоришь «от чего повстаниться»? Волкову, кажется, все равно. Да, он согласен, мать порой перегибала палку. Он согласен, что общество вокруг них повернуто на идеальной выгоде, но… но они выросли внутри этого. Идеальные детальки для устоявшейся системы. Наверняка из года в год находятся такие же смельчаки, как Сережа – такие же смельчаки, которые хотят перевернуть системные стандарты. А ведь никто не знает, что их ждет за поворотом системных стандартов. Может, там мусор и вечный голод? — Сереж, — Олег встает с колен. Берет юношу за плечи. — Ты знаешь, я за тобой пойду в любую пустыню. Только давай подумаем головой и не наломаем дров, да? Разумовский выпрямляется. — Ты пойдешь за мной или за правдой? За справедливостью? Волков смеется. — За тобой, — кивает. — Справедливости и правды узнать нельзя, мы не знаем, от чего нам нужно отталкиваться. — Так ты… ты будешь искать это убежище вместе со мной? Волков не отвечает. Он сделает умнее. Он не допустит побега Разумовского, он не позволит рыжему мальчику играть в супергероя. Сережа уничтожен и разбит, и не только обществом, что так тяжело ударилось о его представления о мире – но и смертью сестры. Однако… как там говорится? От осинки не рождаются апельсинки? Сережа сидит на ковре в своей комнате, с возбуждением рассказывает о всех вариантах убежища и корпусов, которые он нашел. Искал везде. В интернете, в архивах, из слухов. Что Интернет, что архивы, что слухи – плохой источник. Если этот источник указан, значит давно рассекречен. А если рассекречен и до сих пор существует, значит является частью системы. Рыжий пускай и обладает удивительным мышлением, но порой детали паззла в его голове ржавеют и пропускают ветер. Они сидят на ковре, пьют вишневый сок с сахарозаменителем и едят салат со шпротами. Разумовский засыпает, прижимая картонную коробку к себе. Ольга Габрииловна уходит за несколько минут до полуночи. Все они – и Елена, и Аркадий, и вечно меланхоличный, пропадающий на работе Давид – все они готовы, что однажды Сережа Разумовский захочет сбежать. И все они готовы (с нетерпением ожидают), что Олег пойдет следом. Все дети сбегают. Сбегают в поисках лучшей жизни, сбегают в поисках демократичной цивилизации, которая упала под натиском генной инженерии. Возвращаются. Главное – переждать период их сумасшествия. Сидеть перед телевизором, есть салат со шпротами и ждать. На это время можно отказаться от такого надоевшего сахарозаменителя! Олег сидит у подножия кровати Сережи. Несколько минут назад, удостоверившись, что юноша действительно уснул – Волк взял того на руки и перенес в постель. Бережно укрыл одеялом. Со стены на него смотрела Сеша. Сеша, чей голос Волков сейчас и не вспомнит. Он помнил цвет ее волос, помнил, как родители сводили их, совсем маленьких. Отчего-то помнил ее бирюзовые сандалии, в которых она совсем малышкой бегала вокруг песочницы. Сеша была просто маленькой рыжей птичкой внутри воспоминаний, не более. Из этого мира она упорхнула так же быстра, как и вошла. Может, оно и к лучшему? Ей не приходится видеть подростковых стенаний и не приходится испытывать постоянного желания сбежать. А вот интересно, если бы она была жива, Серому бы так же хотелось сбежать? Вопреки ожиданиям, Серый не сбегал. В дневнике Аркадия Разумовского было перечеркнуто уже четыре предполагаемых срока – и во все эти четыре срока Сережа возвращался домой позже обычного. Но возвращался. Они с женой даже перестали покупать шпроты на каждую предполагаемую дату – глупый Сережа рвал абсолютно все планы своим бездействием. А ведь его специально растили обиженным и борющимся за справедливость! Героем! Очередным, правда, но героем. Прямо напротив школы стоял заброшенный бассейн. Надпись гласила, что здание охраняется собакой – но внутри будки был найден только одинокий собачий скелет. Бассейн этот и стал новым местом силы для Разумовского. Первый шаг к его настоящей жизни – а ведь ту жизнь, о которой он так мечтал, юноша не видел за грязью лопнувшего стекла. — Мы здесь собираемся после уроков, — очередная серая одноклассница, сидя на подоконнике, как бы невзначай указала Серому на каменное строение за оградой. В этом районе находится много коробок под снос, и все они – пережитки старой и нелепой демократии. Вероятно, именно об этой нелепой демократией и бредили подростки современности. Демократия дает выбор. Пускай показной, пускай только из зол, но ведь выбор. Ее фраза не была приглашением, просто очередным серым фактом – но Серый пришел. Подростки сидели в одной из комнат с разбитыми окнами. Всех мальчишка уже видел, но по именам смог бы вспомнить с трудом. Кто-то из параллели, кто-то из выпуска. Обычные неинтересные серые лица из школьных коридоров, на которые ни в коем случае не обратишь внимание. — Тебе о нас Юля рассказала? — с матраца в углу показывается долговязая фигура. Парень, густая борода, от него пахло травой. Он обсмеивал всю суть Разумовского одним своим видом – будто важный, как павлин. В зубах косяк, на голове бездельная хипстерская шапка. Вероятно, местный предводитель. Серый смотрит на него и, как на духу, выдает: — Ты о той девчонке с карэ? — на что получает кивок. — Да, она. — Я просил ее привести кого-нибудь, — говорит с напыщенным пафосом, как в худших голливудских фильмах. — Кого-нибудь «левого». Поворачивается к своим укуренным друзьям, будто просит оценить шутку. Девчонка у дверной петли выдает из себя нечто, похожее на смешок. Шутка удалась – один ценитель объявился. — Вы и есть «ополчение»? — Нет, — парень вытаскивает из кармана пакет. — Я траву продаю. 1500 за два грамма, берешь четыре – сделаю скидку. Рыжий кривится. — Я не фанат, спасибо, — всем своим детским естеством юноше хотелось убежать отсюда. Убежать и никогда более не входить снова, но Дима-бородач, а его имя Серый узнает намного позже, подтягивает юношу к себе. Ногтем поддевает горло свитера и кривится. — Ясно, — выдыхает в лицо пар. У травы запах особый. Это как… это как запах пота, разбавленный утренней свежестью. Его сложно с чем-то спутать, но сравнить тоже невозможно. Марихуана самобытна. — Мальчик с предсказанной судьбой, красавчик. Я этот крестик, кстати, уже видал. У Димы звериные глаза. Голубые обычно означают чистоту, но его голубизна означала омут. На него страшно смотреть. Есть большой шанс потеряться внутри бессловной борьбы, а после долго извиняться на словах за собственное поражение. Здесь иначе. Совершенно все иначе – и эта «иная» сторона не выглядит тем зеркалом, которое Серый представлял в своей голове. Это третья открывшаяся плоскость, которая только что щелкнула в ящике его сознания. — Что молчишь, красавчик? — Дима подмигивает. — Говорю, видел я уже этот твой крестик на шее. У Волкова Олега, заходит иногда малый к нам на огонек. При упоминании Волка в голове снова проходит трещина. Да, в его, Сережином, мире Волков определенно был триумфом правильного. Спокойный и хмурый. Сидит, о чем-то думает и улыбается при встрече. Улыбается из вежливости и воспитания. Разумовский представляет, чем пичкают юношу с рождения – о том, какой Сережа Разумовский до безумия славный малый. Этот самый Олег Волков, который укрывает теплым пледом в день рождения, никак не соприкасался с третьей плоскостью, в которой сейчас стоял Сережа. Не соприкасался ни своим естеством, ни моралью. — Олег? К тебе? — хочется рассмеяться в лицо. Нет, врет. Олегу здесь не место. — Ко мне, — этот самый Дима кивает. — И ты тоже ко мне будешь заходить. И снова к груди подкатывает нестерпимое желание рассмеяться в лицо. Рассмеяться в лицо, а потом получить кулаком в челюсть. А Сережа был уверен – этого парня вывести из себя несложно. Пускай он и не выглядит последним подонком, а его приспешники не смогут даже встать со своих мест в силу собственной невменяемости. Звериный взгляд перебивал все желание хоть о чем-нибудь с ним поговорить. Слишком властный для приятного человека. Сережа не геройствует. Не выводит грудь вперед, не угрожает баллончиком, который всегда лежит в кармане его куртки, не спрашивает глупые вопросы вроде «Я избранный?» или «Почему именно мне Юля раскрыла этот секрет?». А вопросы ведь действительно глупые. С виду Сережа не обладал ни физической силой, ни цепким умом. На предложенную конфету мог бы согласиться без раздумий, но что еще более важно – абсолютно все знали, что его семья не принадлежит к чете правительственных псов. Что случится – не накроют. Более того, даже вряд ли найдут. Юля улыбнулась у окна уголками губ, закурила и игриво перекинула ногу на ногу не из «избранности» рыжего одноклассника – а из-за собственного превосходства, которое испытывала каждый раз, когда он, Сережа Разумовский, приближался. Сейчас он стоит здесь не из-за избранности – а из-за равенства безвольным телам на матраце. Однако если этот вопрос был настолько простым, то оставался другой. Более неприятный и сложный. Что здесь делает Олег? — В любом случае… — из-за спины доносится тягучий женский бас. — Тебе, Сереженька, здесь рады… Та самая девушка, что рассмеялась с нелепой шутки предводителя. В глазах стоит туман, а рот полуприкрыт. Марионетка. Кукла. Мерзкая в своем безволии до дрожи в спине. Эту девушку Разумовский не знал. Готов был поклясться, что видел впервые. Лицо ее расплывалось в блаженной улыбке. Блаженной от количества употребленного препарата. Сережа ничего не говорил в ответ, и все же она продолжила. — Я дружу с твоей сестрой. — из ее горла вырывается болезненной смешок, а она делает затяжку. Сережа сглатывает, но садится рядом. А девушка тянется к его уху, хватает за мочку и тянет к своим губам. Облизывает, как пробует на вкус – а он, юноша, даже не может вырваться. — Дружу с твоей сестрой я близко, я бы даже сказала, что ну очень близко, — и говорит в самое ухо. Громко, чтобы все окружающие слышали. У Сережи звенит в голове. — Сеша очень тебя любит. Скучает. И все же вырывается. Имя своей двойняшки он крутил в голове ежедневно. Когда вставал в школу, когда видел ее смеющуюся фотографию над собственной кроватью – но еще никогда и никто из незнакомцев не упоминал его сестру. Никто не знал о его существовании, а она ведь, бедолага, умерла всего ничего – шесть лет назад. Дружелюбная и солнечная, а ее имя уже никто и не вспоминал. У бедолаги даже не было возможности ходить в школу, но ведь она существовала. Жила. Разумовский цепляется за горло незнакомки, душит ее – а она сопит. Отрезвляет пощечина, оставленная Димой. — Никакого насилия, и уж тем более, — голос его хрипит, впивается в мозг, и все там переворачивает. Порядок себя исчерпывает. Динь-донь, бух-бабах. — Никаких убийств. Выучи правила, а уже потом вступай на нашу территорию. — Она упомянула имя моей сестры! — Сережа разрывается. Указывает на задыхающуюся девчонку и валится на колени. Никто не смеет говорить о его сестре, кроме него самого. Никто. Тем более, в контексте личного знакомства. — Моя сестра… — Да хоть сам Папа Римский, — по щеке прилетает еще одна пощечина. Парень стоит над самим естеством. Вальяжно курит длинный-длинный косяк и смотрит сверху вниз. Подобно властителю, берет за волосы и тянет на себя. После его касаний хочется взять канцелярский нож и срезать эти чертовы волосы. Вглядывается в самые зрачки. Сережа такого натиска не выдерживает – сдается. А парень, Дима, кидает юношу на пол. Его немногочисленная публика смеется. Теперь все ее члены, а громче всех – эта несчастная и потрепанная девчонка у дверного перекрытия. Из здания парня выносят вверх ногами. Целого и невредимого, за это спасибо. Щеки горят, но еще больше горит сердце. От вопросов и ненависти – а что самое страшное, природа этой ненависти не ясна. От ненависти к себе или от ненависти к родителям, которые позволили сестре уйти? А, может быть, от ненависти к этому парню-предводителю, что позволяет себе так просто избивать людей? Может, от ненависти к этой девчонке, что каким-то чудом узнала не только его имя, но и Сешу? Неизвестно. Мальчишка поднимается с колен, пинает первую попавшуюся банку под подошвой. А в школьных окнах все еще горит свет. На подоконнике сидит Юля – та самая с карэ, рядом затягивается ее подруга. Форточка раскрыта настежь. Вот оно, лицо современной реальности. Курящие в школьные форточки подростки, ищущие выхода в химических препаратах подростки, бесконечные цифры, приходящие на почтовый ящик изо дня в день. И из этого состоит вся жизнь. Из первой правильной плоскости жизни, в которой живут твои родители и твое будущее невольно выкатывает шар второй плоскости жизни – желание найти «правильное» отражение неправильной первой плоскости. Но где-то там, за первой, скрывается шкатулка третьей. Не зеркало, а мусорная коробка с результатами. Дома его не ждали. Отец поставил галку в своем личном календаре, на столе была расстелена зеленая скатерть, а в центр поставлен большой букет из полевых цветов и начатая бутылочка неплохого выдержанного виски. С другой стороны стола виднелось традиционно напудренное лицо Ольги Габрииловны. — Сережа! — мать роняет миску с салатом на пол. — Ты так долго сегодня! Они не ответили на вопрос, в честь какого события устроили праздник. Также они не ответили на вопрос, где Олег или хотя бы будут ли сегодня вечером пирожные с сахарозаменителем. Все они втроем сидели и, как болванчики, качали тяжелыми головами. Вероятно, уставшими с работы. Это была первая перечеркнутая галка в ежедневнике идеалиста Разумовского-старшего. Оставалось много вопросов, и от всех на языке вертелся вкус горькой блевоты. О той растрепанной незнакомке в здании бассейна, о курящей Юле в окне школе, об Олеге с его «теневыми» играми, и самое главное – о Сеше. В глубине души внутри Разумовского жил маленький червяк с именем «надежда», который мечтал о большом обмане. О большом обмане и подстроенной смерти. Может, его сестра не умерла? Может, ее изнемогающее тело пытали таблетками, а после просто разыграли ее смерть? Этот сценарий нравился сердцу куда больше могильного камня за чертой города. Она могла расти в детском доме, в генной лаборатории, в интернате. Где угодно, но… расти. Не хотелось верить и знать, что ее нет. Нет-нет, Сеша Разумовская еще ходит по этой планете и каждую ночь засыпает с мечтой снова увидеть своего горячо-любимого брата. Но ведь если она жива, откуда на шее Сережи крест? Откуда метка, перешедшая чуть ли не по наследству, пускай и не такому приятному? Юноша кидает ранец на кровать, запирает дверь в комнату на замок, тянется к самому сокровенному – к коробке под кроватью. Среди фотографий почти одинаковых серых коробок находит этот злополучный бассейн. На обратной стороне пометка – «место сбора первого ополчения». Забавно. Серый рвет фотографию и смывает в унитаз. В этом бассейне нет ополчения, есть своя экосистема, но об ополчении даже нет смысла говорить. Наутро, как по будильнику, объявляется Волков. По привычке он стучится в дверь, весь выглаженный и идеально выбритый. Только теперь, смотря на его орлиный нос, Сережа вовсе не вспоминает их общее детство у песочницы, а видит звериные глаза предводителя укурышей. Слышит звук пощечины и хриплый бас, произносящий имя Олега Волкова. А ведь Олег вовсе не изменился – как был спокойной и добродушной скалой, так и остался. Как обнимал с особым теплом с утра, так и продолжил. — Олежа, а, Олежа… — Сережа не отрывает взгляд от окна собственной квартиры. Мать провожает в школу натянутой улыбкой и платочком, машет из окна. Когда поворачиваешься к ней спиной – все равно продолжает махать, будто в нее вставлен особый механизм, управляющий этой бедной женщиной по минутам и секундам. Волков мычит в ответ. — Ты когда-нибудь травой увлекался? Или, там, запрещенными препаратами какими? — Волков хмурится. — А ты зачем спрашиваешь? — Да так, из интереса. Ты же старше, опытнее, — по-дружески поддевает под руку, а тот в ответ только обнимает. Утыкается носом в рыжие волосы. Да, это его. Его Сережа, с самого рождения его. Пахнущий материнским молоком и морковным тортом с сахарозаменителем. На вопрос юноши Волков предпочитает отмалчиваться. Тишину продолжает разбавлять Сережа. — Я таким не увлекаюсь, сам знаешь. В биологии не силен. — и смотрит так, будто потерянный щенок. — Я просто спрашиваю. Мне интересно. Когда молчание становится невыносимым, Сережа повторяет. — Я просто спрашиваю, Олеж. Мне интересно. Отец убегает на работу ровно в шесть утра. За ним заезжает лакированный красный Мерседес с личным водителем, в это утро на улице шел дождь, поэтому с вешалки был снят, кроме шляпы и плаща, черный зонт. Из квартиры Волковых доносится лай лабрадора. Олег не ночевал дома. На лестничном пролете он здоровается с Аркадием Разумовским, кидая ему вслед: «Спасибо, что предупредили о дожде!». Шарит по карманам джинс, находит связку ключей. Дома никого, кроме собаки, нет. Он заваливается в свою комнату, кидает свитер на спинку стула. По привычке достает из барсетки отца пару сигарет, поливает материнские цветы на балконе. В его доме все серое и покрытое пылью, но главная пыль повисла внутри ума. От нее воняло гуталином и бабкиными духами, но самое забавное – даже в запахе гуталина искренности и человеческих чувств было много больше, чем в повисшей за окном реальности. И только одно среди этой искренности оставалось неизменным – лицо Разумовского. Лицо, стоявшее на экране блокировки телефона, украшавшее наклейкой стену и компьютерный блок. Лицо, которое во снах улыбалось намного соблазнительнее любых моделей журналов для взрослых. Любимый пес заперт в гостиной, Олег садится на свой стул, расстегивает ширинку и наконец вздыхает. Член больно упирался в джинсы, делая каждое движение невыполнимым. Теперь, когда дома никого нет, у Олега снова есть возможность насладиться бурной фантазией. Фантазией, которая преследует с того самого момента, как юноша узнал слово «секс». Глупый-глупый Сережа, но возбуждающий до кончиков ногтей. Олег проводит пальцами по всей длине и сглатывает. Представляет, как однажды насадит на него рыжую бестию. Представляет, как он, бедный-бедный Сережа Разумовский, увлеченный глупыми мечтами о реальном убежище, будет сидеть здесь, на коленях, и, сглатывая слезы, глотать сперму. Через час Волков должен снова стать собой – идеальным Олегом Волковым. Выглаженным, вымытым и начищенным. Но у него есть еще час до того момента, как лицо Разумовского будет с внешней стороны мозга, а не с внутренней. Этот «внутренний» Разумовский манил страшнее дурмана. Он стонал во сне, высовывал свой длинный язык и грязно заигрывал. Это было во сне, не в реальности. Однажды настанет время, когда Сережа перестанет быть плюшевым медведем из соседней квартиры и наконец он, Олег, станет полноправным владельцем собственной идеальной игрушки.