Сахарозаменитель

«Может, свидимся еще? А, говоришь, твоя школа… супер. Я здесь тоже учился, было это не так давно, как ты представил это в своей ветреной голове, парень! Последний раз меня отсюда выводили в наручниках и башкой вниз, вроде даже об стенку ударили, на Зоне латали всей коллегией отбросов.» Этот парень объявился так же резко, как и исчез несколько месяцев назад. Шаражник, «отсиживал» свое за эмалированной партой и станком. Зоной называл исправительный интернат, в который попадал всего пару раз за «поведение, не соответствующее стандартам общества и угрожающее его единству». Опасности не представлял. Чудик, но таких чудиков любят. Харизматичных чудиков любят особенно, а Дима… Дима, в таком случае, являлся очень и очень харизматичным чудиком. — Здесь-то что, медом намазано? — ах да, ситуация… Волков получил предложение от бывшего одноклассника помочь «далекому-далекому» родственнику с маленькой авантюрой. За банку пива и хорошую беседу Волк плюнул на ладонь и пожал долговязому руку. Тот был готов благодарить вечность, даже полез обниматься. Что нужно делать, так и не ответил, зато, убегая, кинул: «Принеси с собой лопату или тяжелое че-нибудь!». Так Олег и встретил Диму. Того самого «далекого-далекого» родственника не самого приятного одноклассника, который обещал маленькую и безобидную авантюру. На вид – хипстер. Такими набиты кафетерии на набережной. Голова перевязана бинтом, глаза хищные, темная борода. Сам по себе невысокий, щупленький, но энергии столько, что любому отвесит. Он словно был создан ставить перед собой на колени. Стоял перед школой, курил, от него несло травой. Как есть – в шортах, на груди татуировка дракона. Вокруг – ночь, над головой светят звезды и редко долетающие лучи прожекторов. Собрались пятеро – этот Дима, долговязый одноклассник, Волк и еще двое совсем мелких, чуть ли не женоподобных. У всех – лопаты. — Закапывать кого собрались? — у Волка голос громкий, одноклассник сразу принимается затыкать ему рот ладонью. — Да не кричи ты, не кричи, тише! — трясущимися руками тот достает из кармана фонарик, включает. Бомбили стену. Бетонную, небольшую, разрисованную граффити. Почему тот завопил не кричать – непонятно, шум стоял приличный. Как позже объяснит бородатый, ему нужна территория. Не совсем легальная, не совсем его, но территория. Вспомнили про законсервированный со всех сторон бассейн. Здание древнее, видело усы приверженцев коммунизма. — Я еще когда здесь жил, — тот указывает на аварийную пятиэтажку за спиной. — В школе пугали, что здесь сатанисты водятся. В доказательство своих слов подмигивает. — Сатанистов я здесь ни разу не видел, — все уже были серые от бетонной крошки. Олег, в черном с ног до головы, вовсе напоминал статую. А Дима, предводитель, смотрел на него и глаз не сводил. Казалось, смотрит хищно и даже высокомерно, а как рот откроет – улыбается настолько добродушно, как нищие у церкви не улыбаются. Размахнется, ударит по перегородке, и продолжает заливать. — Сатанистов ни разу не видел, обещанный Бобик давно превратился в груду костей, а мне… Причмокивает. — А мне эта коробка еще понадобится, — так в здании старого бассейна появился проход с улицы. Нет, не подумайте, эти парни не настолько глупы, чтобы разносить вход с общественного места. Со стороны гаражей и дворов, как выходишь из школы, заворачиваешь в первый-попавшийся двор, и уже оттуда виднеется заброшенный мусором бетонный забор. Одноклассник тащился за бородатым с такой гордостью, что любая львица позавидует. В рюкзаках бились друг о друга банки пива. Темного, нефильтрованного. Светлое Дима находил горьким, о чем сразу же сказал, выуживая банку из портфеля. Кидает парням, первое – Волку. Волк приглянулся сразу. Совсем сразу – как только его внушительная фигура показалась в зоне видимости. Хмурый, идеально бы сошедший за телохранителя. В сам бывший зал бассейна вход завален. Здание обвалилось давно, еще до рождения каждого из присутствующих. Большие бетонные балки переваливались через несколько этажей, образуя внушительные дыры, разрывая целостное строение на неправильную сюрреалистичную фигуру. Освещая фонариком некогда раскинувшуюся здесь бухгалтерию, Дима присвистывает. — Разберемся когда-нибудь, не маленькие, — на бинте проявляется кровавое пятно. Видимо, рану прорвало. Диме все равно. Кровь уже липкая, гадкая, потрогаешь – останется желеобразным месивом на пальцах. Лучше не трогать. Если потечет, то недалеко. Он, подобно вожаку стаи, залезает на пыльную стойку. Отряхивает руки и смеется. Осматривает свои владения. А Волк садится рядом. Не спрашивает, не поклоняется. Просто садится рядом. Повисшую тишину разрывает звук открывающейся банки пива. — Не выебывайся, — и отхлебывает пиво. — Пробежишься еще со своими щенками, отдыхай сиди. Башка вон от такого пафоса разорвется. На этом моменте Дима и понимает, что Волк – крайне необходимый элемент будущей системы. Крайне необходимый, ржавый и очень важный. Элемент, который не только двигает все производство, но и останавливает. Садится рядом, подгибая под себя ноги. Хлопает Волка по спине, а тот давится темным нефильтрованным. — Олег, говоришь? — Лучше Волк, — парень вскидывает бровь. — Привычнее. Вместе с развалом Советского союза развалили и эти бетонные коробки. Немодно. Косметический ремонт предполагает уважение рухнувшим традициям, а уважать рухнувшие традиции значит прогнуться под мумией тирана. Может, бедный Бобик погиб в тот же момент, как законсервировали бассейн. Приехали грузовики, нагрузили вокруг здания бетонные блоки и уехали. Все. Через долгие годы пришел Дима. Пришел в шортах, с пивом за спиной и четырьмя школьниками. Под утро, завалившись домой, Олег кидает грязный свитер в стиральную машину, поливает материнские цветы на балконе и закуривает в окно. Разбирая портфель, обнаруживает записку с номером телефона. Внизу подпись – Бородач. Именно так Волк и забивает этого странного парня в контакты. Что вы знаете о гене соулмейтов пятого поколения? На мигающем экране телевизора показывается девушка – куколка на лицо, губки бантиком. Она сидит в ярко-освещенной комнате, картинно, словно из пластилина, улыбается. Новые чипы, вживленные в ваших родственников, имеют процентную вероятность случая около пятнадцати процентов! Вы все еще используете ДНК-чипы первого поколения? Сережа ведет бровью каждый раз, когда видит эту рекламу. Выучил наизусть. Правительству выгодно продавать цифры, а еще более выгодно продавать людей, усеянных под плеядами цифр. Дома холодно, он включает электронный подогрев пола. Уже надоело искать своего соулмейта среди соседей и коллег по работе? Обновите ваш генетический чип до чипа пятого поколения и увеличьте процентную вероятность случайного выбора! Кто знает? Может, вашим соулмейтом окажется принц Монако… за девушкой с кукольным лицом показывается фигура высокого мужчины. Такого же кукольного. Одет в костюм принца из старого мультфильма про Золушку. Он садится рядом, берет девушку за плечи. Они улыбаются вместе. — Эй, парень, — Сережа слышит настойчивый шепот со стороны улицы. Олег. Мальчики завели привычку. Двери их квартир упирались буквально друг в друга, захлопывая одну дверь – ты ненароком задевал ручкой вторую. И так по кругу. Балконы их тоже встречались. Оба не застекленные, с прутьями вместо перегородки. Ночью, когда родители уже спали, а в случае Волкова выходили на смену, юноши пересекались на балконе. Слыша знакомый шепот, Серый улыбается. Накидывает на костлявые плечи плед, достает из отцовского кармана зажигалку. Красивая, с гравировкой. «Аркадию Разумовскому за труд во благо общества!» Аж тошнит. — Уж думал, ты не придешь, — Волков тянется к рыжим волосам. Вдыхает запах Сережиного шампуня, криво усмехается. Парень сидит на бетонном полу, свесив ноги через железные прутья. Сонный до чертиков, уставший. Олежа такой Олежа. То мягкий, то каменный, но отчего-то свой. И голос у него успокаивающий – не такой, как тысячи других голосов. Не горячий, не сексуальный, не писклявый – а успокаивающий. Как звук материнского сердца, постукивающий малышу в утробе. — Иногда засыпаю перед зомбоящиком, сам знаешь. — Серый садится рядом, в углу своего балкона. Подтягивает ноги под себя, укрывается пледом, а ладонью тянется к ладони Волка. Тот перехватывает. Крепко сжимает в своей, заставляя чувствовать собственный пульс. Ногти упираются в кожу, а все равно комфортно. Комфортно выйти ночью на балкон, сесть на коврик у выхода и протянуть руку своему соулмейту через железные прутья. В этот момент все кажется правильным. Не хочется сбегать, не хочется искать пристанища для неправильной души – хочется перегнуться через балкон и уснуть на чужой груди. — Будешь? — Сережа мотает головой. Он вертит отцовскую зажигалку в руках, поджигает фитиль. Поджигает и закрывает крышку, поджигает и закрывает. Огонь отбрасывает на его лицо танцующие красные блики – такие же красные и огненные, как его волосы. А ведь Сережа так красив… так безумно красив, что порой Олег забывает о своих плотских желаниях. Смотрит на юношу и вздыхает. И становится стыдно. Глубоко стыдно в душе, что большую часть времени он мечтает не о сердце этого мальчика, а о его теле. От Олега всегда пахнет табаком, но ему отчего-то стыдно. Отчего-то стыдно, что он может позволить себе пахнуть табаком, находясь рядом с этим мальчиком. — Я сегодня в школе девчонку одну искал, — Разумовский продолжает щелкать зажигалкой. Голос у него тихий-тихий, боится, что родители могут услышать. За спиной, в комнате, все еще работает телевизор. — Вчера попал не в лучшее место… а там девчонка была. Вздыхает. — Мне ведь в целом на нее-то и все равно было, — сжимает губу, продолжает. — А там парень был. Бородатый такой, странный. Сказал, что тебя знает. Сережа чувствует, как напряглась ладонь Волка. Чувствует, как тот сильнее сжал пальцы в хватке. — Я бы туда больше не ходил, я и не собирался, и не собираюсь. А девчонка там была, растрепанная такая, с родинкой над бровью. — на секунду Серый задумывается. — Она сказала, что моя сестра скучает по мне. Сеша скучает. Если бы Волк верил в призраков или сам был призраком – он бы наверняка и сам скучал по такому мальчику как Сережа. Сидел бы сейчас рядом, обнимал прозрачными руками и дышал в рыжую макушку. А Сережа не чувствовал бы ничего. Заканчивает свой монолог и смотрит. Выжидающе так. — В бассейн ходил? — на что тот кивает. — Не ходи туда. Хорошо? — Она что-то говорила про Сешеньку… — Сережа все не унимался. Рука в хватке потеет. А он только подгибает сильнее костлявые колени, утыкается в них носом и всхлипывает. По-детски, как только дети умеют. Не ревет, не жалуется – а просто всхлипывает и трясется. Всегда все сам да сам. Сам привык переживать проблемы и раны в глотке. — Я знаю, это тяжело. — Волков не знал. Совсем не знал. Если бы он потерял свою мать – скорее, испытал бы облегчение. Плакал бы на похоронах, исправно приносил бы цветы на ее могилу раз в месяц, но ничего не нарывало бы. Не отдавалось через долгие годы ножом под дых. А рукой тянется к плечам Разумовского, пытается достать. Через прутья тяжело, а по щеке все же проводит. Мокрая от слез, с россыпью рыжих веснушек. — Но Сеша умерла. Умерла, и никакие наркоманы не смогут воскресить ее из мертвых. — А если нет? — Серый помнил лицо своей матери. Помнил, как она улыбалась в церкви. Помнил. С каким благоговением перебирала розовую гробовую ленту в своих морщинистых пальцах. — Если ее просто забрали? Как игрушку, взяли и… — Сереж, — Олег на удивление спокойный. Он встает со своего бетонного пола, отряхивается. — Она мертва. Это окончательное слово, и даже не мое. Он уходит, закрыв за собой дверь балкона. Там, за прутьями, остается пачка сигарет и пара глиняных кашпо с суккулентами. Олег устал слушать рыдания по сестре. Первое время соболезновал – не честно, но пытался. Давило. Давил не факт смерти девочки, которую он даже не помнил – а тот факт, что он, Волк, не может принять даже часть той укутывающей боли на себя. Крепко сжимал руку и обещал, что все пройдет. Как запах после дождя – пройдет, но останется в воспоминаниях. Без формы и цвета, но на уровне эмоций. А ведь Олег всегда был таким, сколько Сережа себя помнил. Холодным, но притягательным в своем личном холоде. Волка знали таким все. Школа, родственники, Аркадий Разумовский, здоровающийся с юношей в шесть утра у порога собственной квартиры. Его холод нельзя разложить по полочкам в голове – это особый подвид холодильника, который производят на заказ для домов богатых особ. Этот «холод» превращает мерзкий шоколад в приятную и тающую во рту плитку, делает шампанское более искрящимся, чем оно есть, сохраняет температуру фруктов и овощей. Восьмой класс, урок физкультуры. В мужской раздевалке душно, одна лампочка перегорела. Нет шкафчиков, полок, даже стульев – только длинные лавки и скромные крючки для сумок. Чьи-то холодные пальцы резко хватают за плечи. — Меченый, — пускай Сережа и вырывается, но крест на шее «вырвать» не так уж и просто. Тот зияет подобно елочной игрушке, пока Разумовский расстегивает пуговицы своей рубашки. — Меченый, — не огрызается, не хмыкает, а констатирует как факт. — Ты тоже. И что с этого? Изо рта этого парня пахнет приторной зубной пастой. Дешевой зубной пастой, в которую добавляют сахар – от запаха которой Сережу Разумовского тянет в уборную. Высокий, глупый и, видимо, не из очень состоятельной семьи, раз даже зубную пасту использует с пресловутым сахаром. — Эй, смотрите все! — без разрешения этот парень хватает Разумовского за ключицу, демонстрирует остальным знак на шее. Красный, гомосексуалист. Ровный крест, как похоронный, с засечками на левой и правой сторонах. — Видел кто такой крест, м? Может, это знак директора? Классу все равно. Нет насмешек, нет иронично летящих шуточек. Звенящая тишина, зарытая протяжным свистом одноклассника по левую руку. Зеваки без лишнего любопытства кидают взгляд на шею Сережи, продолжают переодеваться. Это не зрелище. Это даже не попытка зрелища. Всего лишь желание одного одноклассника посмеяться над другим. Но смеяться тоже нужно уметь. — Посмеялся? — Серый откидывает руку одноклассника от своего плеча. Идиот. — Да брось, Разум, коней не гони, интересно же. — парень не отстает. Новичок. В свой самый первый день навязывался к рыжему с нескрываемым любопытством. Причмокивал и глумился, так и норовя упасть на стул рядом. Бледный, с голубыми венами, что просвечиваются через тонкую кожу. Бледный и в той же степени отвратительный в своей неестественной бледности. Такой тип людей легко представить в преступной организации. С его, Эдика, оскалом можно без зазрения совести убивать людей, и ведь все, что они увидят перед тьмой – этот противный оскал с привкусом дешевой зубной пасты. — Сам не знаю, не проверял, — нагло врет. — Ты чего к нему пристал, парень? — тут уже подоспел другой одноклассник. Конфликт ради конфликта. Серый выныривает из-под пары толкущихся юношей, а ведь те, повышая градус с каждой секундой, даже забывают причину их спора. «Причина» кидает портфель на дальний угол скамейки, без интереса вздыхает и забирает рыжие волосы в высокий и тугой хвост. Эдика отводят в травмпункт. Тот второй, вероятно, сбежал в туалет. На плитке перед лавкой у стены пара капель крови, которые через пару часов будут старательны замыты хлоркой. Сережа стоит напротив зеркала и смотрит на свою метку. Обычная. Ничем не выделяется. Слепой и глупый может принять за неудачную татуировку. Дотрагивается пальцами до нее, обводит по контору. Крест – простой знак. У многих людей кресты, нужно по деталям и закорючкам искать. У Олега тоже с двумя засечками. Ольга Габрииловна вскользь упоминала, что метка Олежи не изменилась. Так, покраснела. Получается, у Сережи нет даже права на собственные детали в такой простой вещи как знак? Его заштамповали. Как бывает, когда отправляешь письмо на почте. Порченный конверт выкидывают, но взамен дают точно такой же. Однако исправленный, но такой же – призванный стать равной заменой порченному. Сережа любил обводить метку сестры на ее шее. Лежал в ее кровати, обнимал розового плюшевого слона – ведь она девочка, а девочки любят все розовое – и обводил ее метку пальцем. Я так искренне рад, что ты, знаешь, уже на своем месте. Ты знаешь, кто будет твоей будущей парой. Серьезно, сестренка, я так искренне и по-белому тебе завидую, как никто и никогда не завидовал Алисе в Зазеркалье! Сеша воровала мамин лак, чтобы накрасить ногти розовым. Ее метка на шее всегда блестела – потому что девочка, прямо как ее брат, очень любила трогать метку. Она стояла на своем детском стуле в ванной перед раковиной, напевала под нос незаурядную детскую песенку с телевидения и красила ногти. Запах стоял отвратный. Сережа сидел прямо у ее ног, на нос цеплял прищепку и смотрел. Смотрел, как двойняшка старательно выводит розовым свои миниатюрные ноготки. А после, заливисто смеясь, обводит метку на шее. Следы и блестки от лака сияли на коже. Он стоял перед зеркалом в школьной раздевалке, стоял и смотрел на эту маленькую и почти невзрачную деталь. Деталь, которая ничего в его жизни не значила, но отчего-то кричала на него из зеркала обидное «Сахарозаменитель!». Сеша была честной. Сеша была искренней. Она была горда носить метку, она покрывала ее блестками и хвасталась Волку при каждой встрече. Подбегала, повисала на шее, целовала в щеку и просила оценить очередной прозрачно-блестящий, нелепо заляпанный розовым лаком узор на метке. Сережа не искренний и не честный. Из переднего кармана портфеля он вытаскивает пенал, накапывает пластырь и заклеивает метку. Из спортивного зала доносится первый учительский свисток – готовность. Сережа вздрагивает. Метка заклеена, он в безопасности. Не гордый, не честный, но в безопасности. Затянув хвост потуже, тот направляется к классу. С балкона Елена Разумовская выносит отцовскую пепельницу. Каждое утро, перед тем как выйти к Мерседесу, отец затягивался Мальборро на балконе. Читал утреннюю газету, чей процент «правды» потерялся в веках, пил сваренный машинкой кофе и курил. Курить ему не нравилось, кофе он ненавидел, а читал медленно и без охоты. В молодости тот вставал поздно, пил зеленый чай и слушал в записи инструктора по йоге. Потом пришла мать, любящая бульварные романы. Леночка приучила мужа курить, пить кофе и читать газеты – каждое утро Аркадий Разумовский пил кофе, читал газету и курил только при условии того, что его супруга уже проснулась и с любовью наблюдала за ним в окно кухонного помещения. В школе Сережа Разумовский не появился. Он встал раньше обычного. Ванная комната после него пропахла медицинским спиртом, порция детского пюре, обычно предназначенная на полдник, съедена. Отработанная структура дала трещину. С родителями не поздоровался. Хмурый, даже чем-то расстроенный, тот схватил портфель и рванул к двери. Первый дверной хлопок в это утро принадлежал не улыбающемуся усатому клерку, а его сыну. Не улыбающемуся, не усатому и не клерку. — У него проблемы? Нулевой урок? — мужчина захлопывает портсигар. Он наблюдает за тем, как сын бредет под балконом. Не кричит ему, не машет, а просто смотрит. — Думала, ты следишь за его образованием, — женщина встает рядом. Елена Разумовская, особа невиданно свежая для своих лет, обнимает мужа за плечи. — Я, если честно, не помню, когда в последний раз видела его учителей… — Не говори ерунды, дорогая. Ребенок уже не маленький, он должен заниматься своими проблемами самостоятельно. — У тебя стоит галочка на сегодняшнее число? Мужчина отрицательно кивает, но легким движением руки выуживает маленький блокнот с календариком из кармана, находит сегодняшнюю дату и ставит хилый карандашный крест. — Полагаю, в его портфеле всегда лежит сменная одежда. Хотя бы на первое время. Женщина кивает. — Даже если не лежит, Волков будет с ним. — Бунтарство, как это здорово, — мужчина всматривается в окно соседней квартиры. В такое время юный Олег Волков наверняка еще спит. Однако Аркадий давно заприметил, что юноша редко появляется дома ночью. Утром он в прекрасной форме, от него никогда не несет перегаром или алкоголем – и все же возвращается на свое законное место тот очень рано утром. Глубоко вздохнув и откашлявшись, добавляет: — Главное, не переборщить с бунтарством. Сережа еще совсем молодой, венерические заболевания ему ни к чему. Передавали дождь. Это должна была быть заурядная среда с малейшими изломами в виде погоды или тестовой работы по алгебре. В голове позже эта среда выделится оранжевым, а все остальные дни после нее – в ярко-желтый. Для Волкова – цвет желтка, для Разумовского – цвет детской мочи. — Я нашел твой номер у Волка в контактах, — они только вдвоем. Серый и Бородач. Бетонное здание бывшего бассейна пропахло травой с самым его фундаментом. — И что же ты от меня хочешь? — парень развалился на матраце. На глаза накинут капюшон толстовки. Удивительно, что он вообще был здесь. В прошлый раз эта развалюха кишила невменяемыми подростками, теперь – никого. Сережа не кричал, не звал. Забрался в дыру в стене, стукнул пару раз по будке мертвой собаки и навскидку окинул здание. Не спал всю ночь, ждал рассвета. Ждал, пока зияющие тьмой оконные проемы превратятся в квадратные очертания бывших рам. «Вожак» вышел из-за угла с протянутым пистолетом в руках. Услышал, как кто-то скребется по коридору. Увидел Серого, засмеялся и опустил оружие. Серый наступил в стекляшку. Пару сантиметров правее, звук к Диме был бы ближе – и тот, безусловно, выстрелил бы. Повезло. — Ты здесь живешь? — тот качает головой. Нет, не живет. — Значит, я теперь здесь живу, — Серый протягивает Диме тысячную купюру. — Мне некуда идти. — Дурак, ой дурак… — парень деньги не принимает. — С мамкой поругался? Тройку схватил? Может, почувствовал, что молочко на губах не такое уж и сладкое? — Я давно побег планировал, — Сережа сглатывает. — Мои родители радовались, когда мою двойняшку положили в гроб. Сереже надоела жизнь с привкусом жженой сахарной ваты. Ему было сложно иначе назвать свое пребывание дома. Каждый вечер он ждал чуда. Ждал «того самого момента», чтобы взять ранец и уйти. Разумовский не ругался с домочадцами – он их искренне выжигал в районе собственного сердца. Мать не била, не ругала, готовила вкусные завтраки, целовала перед школой и махала в окно. Ее сложно назвать плохой матерью, верно? Сложно. Матерью ее назвать тоже сложно. Отец и работа уже равнозначные понятия, о нем сложно заикаться. А Олег… Олег как магнит. Если ему действительно взбредет – он найдет. Повисшую тишину рвет хриплый отклик Бородача. — Это я подговорил Степку о твоей сестре заикнуться, — Сережа уже было хочет возразить, но парень продолжает. — Степка вас с детского сада помнит. Вот я попросил ее что-нибудь этакое спиздануть, чтобы тебя пробрало всего с ног до головы. Сережа уже было хочет сорваться с места, как парень хватает за запястье. Сжимает. Хватка крепкая, если еще чуть нажмет – переломит кость. — Хотел в клуб наш затащить, не переживай, — и отпускает. Серый валится на старый матрац, бьется головой о дверной косяк. — А, хочешь… — Серый сжимает губы. — Хочешь я траву твою куплю? Или что там у тебя. Ты ведь для этого хотел меня в этот свой, как ты выразился, клуб? — Теперь не хочу. Ты Волку принадлежишь. — Ничего я ему не принадлежу, — потирает рукой места ушиба. — Так, на словах и шее. — Он мне голову свернет, если ты гадость какую в рот возьмешь, — подмигивает. — Я ведь обо всех гадостях, о которых ты сейчас подумал! Здесь никто не жил. Ни маргиналы, ни бомжеватые пьяницы, ни дворовые псы. В своей голове Разумовский разрисовал идеальную стратегию с теорией заговора. Ему казалось, что Дима управляет повстанцами, что только делает вид главного наркобарона, а на деле… а на деле оказывается даже не наркобароном. Подвал затоплен. Цифровая тирания превратила человеческий род в синтетические ткани. Без мыслей, с улыбками на лицах, с идеально-простроенной жизнью и философией, которую запрещали во времена Третьего Рейха. Они поставили гигантские бетонные лаборатории в центре города, они сносили культурные достояния, они превозносили могущество лидера, чье имя уже никто не помнил. Лидера не было. Был строй. Строй, обвязанный цифрами и расчетами с ног до головы. Этот бассейн был пристанищем доброй воли, как писал в своих дневниках уже покойный революционер Алексей Полынь. Его редкие издания хранили в домашних библиотеках фанаты «левых» движений. Бывший солдат обещал кров, плоть и настоящую жизнь, вкус которой забылся на протяжении пыльных веков. Войны за ресурсы, нападения «чужих». В дневниках он называет современную власть пришедшими псами из глухих лесов, которые всю жизнь дрались за глотки друг друга. Дрались и выдрали такой кусок, внутри которого пришлось создавать собственную экосистему. Приспешников Полыни расстреляли на главной площади, прямо под вытянутой рукой трехметровой статуи Ленина. Сережа надеялся на лучшее. Во всех книгах, фильмах, комиксах – во всех них есть «следы» или «остатки». Думал, что здесь тоже найдет. У главных героев ведь все и всегда так просто. Они цепляются за малейшие подсказки и заранее знают, куда идти – их будто нечто направляет. Сережу в это утро направлял запах протекшего в рюкзаке медицинского спирта. — Ты мне бред этот весь не рассказывай, — Дима ведет бровью. — Понимаешь, я этот бассейн лучше тебя, салаги, знаю. Я еще мелочью здесь прыгал. Сережа достает из рюкзака черно-белые фотографии и протягивает вожаку. На обороте каждой надпись. «От Леши товарищам», «Для цветения цветника доброй воли!», «Повстанцам и их последователям!». От каждой фотографии Дима смеялся. Будто впадал в истерику, валился на матрац под спиной и смеялся. — Не было здесь никакого лагеря, — выдыхает курево прямо в лицо Серого. Снова этот запах пота и необъяснимой свежести. — Агитка все это была, мамка мне моя еще об этом рассказывала. — Чего? — Неверных искали по этим книжкам, — затягивается. — Подкидывали, выжидали. Кто приходил, накрывали. Понял? Серый кивает. — Нет никакого сопротивления, нечему здесь сопротивляться, — в окне напротив горел свет. Это была школа. Только начинались занятия, на самом верхнем этаже за стеклом еще мелькала фигура уборщицы. «Забери меня отсюда. Куда-нибудь. Пожалуйста. Пожалуйста.» Сережа встает с матраца. Осматривается. На полу валяются шприцы, одноразовые медицинские маски, банки из-под пива. Никаких книг, никаких фотографий, никаких отчетов. Пустое и серое здание. Он уходит, даже не повернувшись. И с каждым поворотом его накрывает все больше и больше. Он хочет спать. Он хочет есть. Он хочет какао с зефиром, обнять сестру и уснуть. Так уснуть, чтобы проснуться в совершенно другой плоскости мироздания, пускай в детском доме. Бредет, не оглядываясь. Знает, что Дима идет за ним. Следит. Идет бесшумно, вероятно, вытянув перед лицом пистолет. В любой момент, если Сережа завернет не туда или увидит то, что не должен видеть, парень пристрелит. Без лишних слов или вопросов – просто «бах!», и нет. И Серый резко сворачивает влево. Выход прямо по лестнице, с двух сторон здания – но ему не интересно. Он должен лично убедиться, что здесь нечто есть. Или его нет. Если здесь и впрямь ничего нет, зачем преследовать или… За спиной раздается рык. Будто собачий. Здесь темно. Забегает за ближайший косяк, чтобы отдышаться. Вдох-выдох, а из глаз текут слезы. Улавливает шаги по трескающейся плитке, буквально в паре метров от своего убежища. Тут, внутри, уже не воняет травой. Здесь спертый воздух, окна забиты досками, ничего не видно. И мухи. Много мух. Серый нащупывает рюкзак у себя под спиной. Лишь бы пронесло, лишь бы пронесло… какого черта этот парень вообще поперся следом? Тени как свисают с потолка. Такое Серый видел только в фильмах ужасов, когда жертв ловили, сдирали кожу и подвешивали за ноги к потолку. И несет мертвичиной, как протухшей плотью. Сережа знал этот запах. Совсем маленькими они закопали мертвого щенка в песочнице. Закопали не очень глубоко, на следующее утро его нашли распотрошенным, а запах стоял мерзкий. Мерзкий и бьющий в самое горло. — Лисенок у тебя славный, ничего не скажу, — эхо ударяется от стен. Дима. Совсем близко, в коридоре за дверным косяком. Значит, действительно преследовал. — Нервный, правда. Некто подхватывает Серого на руки и выволакивает не свет. У Сережи перехватывает дыхание от неожиданности. Видит Олега, сглатывает и закрывает глаза. Олег не причинит вреда. — Вот и лисенок, — парень стоит прямо напротив. Улыбается во всю рожу, словно насмехается. Никакой угрозы. — Зачем ты пошел за мной? — Проводить, — скалится. — Думал, может, заблудишься. Бородач дергает Волка за плечо, а рукой тянется к двери темного помещения. Закрывает. Замок захлопывается. Сережа сглатывает. Скрывают. Будь это старая мясобойня или заводское помещение, все было бы много проще. Рыжий ничего не спрашивает, даже не пищит. Ситуация итак не лучшая, как широко и картинно Дима ни улыбался. Лисенок у тебя и вправду хороший, славный. Себе бы взял. Парень уходит обратно. Хлопает Олега по плечо, чуть ли не в щеки целует – и скрывается за поворотом. В своем календаре Аркадий Разумовский стирает еще одну галку. Сережа вернулся. Волков принес парня домой. Сначала к себе. Думал, что Разумовский будет много болтать, снова искать виноватых и преступных – но нет. Он сидел в углу стола, пил чай и просто смотрел. Если что спрашивал – говорил тихо, а смотрел всегда в сторону. «Дима – неплохой парень, это звучит странно, смотря на него, понимаю. Но он действительно неплохой. Просто тебе лучше к нему не соваться, я не очень одобряю его способы ведения бизнеса. Нет, не бойся, он тебя не тронет. Он вообще никого не трогает, если так посудить. Слишком порядочный, пускай и со своими тараканами. Но просто не ходи туда, хорошо?» Слишком порядочный, пускай и со своими тараканами. Смотришь на этого Диму и хочешь провалиться сквозь пол. Он ведь будто взглядом таранит, как будто подчинить пытается. А если ему что-то не нравится – морально опускает. Нагнетает, болтает, слащавым голосом. Говорит вещи страшные и не самые приятные. Где же тут порядочность, и что это за особый вид тараканов? Тараканы, облученные радиацией? Сереже не нравилось. В силу своей романтической натуры, он вспоминал бульварные романы. Резня, мафиози, оружие – если где-то есть наркотики или оружие, то это криминал. А если где-то есть криминал, то рядом в любом случае должна быть слезливая и глупая история любви, орошенная чьей-то кровью. Разумовский был не против только при одном условии – что никто из его близких не будет связан с этой историей. Пусть существует только на газетных вырезках и журнальных страницах, но не рядом, не бок о бок. Вдруг в том темном помещении действительно хранят трупов торчков? Может, и не только их… — Если тебе захочется разобраться, узнать, увидеть, не знаю… что угодно, ты ведь просто можешь позвать меня. Ты мне не доверяешь? — что может быть лучше Олега в домашней футболке? Он сидит напротив, заходящее солнце отсвечивает через короткие волосы. Грубый с виду, хмурый, действительно Волк. Подумав об этом, Сережа невольно улыбается. Да, волк. — Я хотел найти убежище. — Опять ты за свое. — Мне кажется, что меня обманывают, — Серый вертит черную кружку в руках. Символика какой-то корпорации, видимо, отцовская. Кого-кого, а вот отца своего соулмейта Сережа видел действительно редко. — Я все ищу, ищу, а ничего не нахожу! — А чего ищешь-то? — В таком тяжелом режиме обязательно должны были завестись свои маргиналы. Всегда так было, Олеж. Везде ведь есть, везде. У Оруэлла того же есть свои маргиналы, а им в своих условиях такие клубы организовать еще сложнее. — Но мы живем не в книге Оруэлла, и у нас не все так плохо, как ты себе вообразил, — Волк тянется к лицу Сережи. Кажется, сейчас погладит по щеке – а нет, щелкает по носу. Юноша ойкает. — Если не хуже, — чай стынет. Домой возвращается ровно за десять минут до начала дождя. Матери нет дома. Полдень. Думал, что все так просто. Ждал приключений. В книгах все просто. Находишь свою революционную компанию, они почти сразу принимают тебя за своего и поручают «особые» задания. А потом ты сам становишься особым – главным героем книги. Твои будни невозможно описать словами «Проснулся, выпил йогурт, пошел в школу, вернулся, сделал уроки.» Будни Серого – действительно серые. Он и сам не знал, от чего пытается бежать. От родителей, которых не понимает и не хочет понимать? От несправедливого отношения к смерти двойняшки? Может, от Олега, которому даже стыдно смотреть в глаза, но при этом каждая встреча отдается отдельным молоточком внутри? А если совсем честно – не от тех ли серых будней, чьи уставы и правила заставляют с соблазном смотреть на отцовские бритвы?... Вечером отец приходит с работы, видит кроссовки сына у входной двери и выкидывает календарь в мусорный бак. Чух-чух, чух-чух, чух-чух. Извините, у меня пропала собака. Чехословацкий волчак, большая порода. Откликается на Сэма, но чужим он поворачивается редко. Я боюсь, что его подстрелили местные спецслужбы, он у меня без ошейника. Но чипированный. Можете пробить его по базе, вдруг? Среди ночи раздается звонок в дверь. Волк привык. Дима постоянно выдергивает его посреди ночи, постоянно со своей фирменной бессонной улыбкой и протягивает руку. Никогда не в дверь, только звонит. Он стоит на пороге, с рук капает кровь. Не его, рана на виске уже зажила и превратилась в запекшееся нечто. Улыбки не было, он был напуган. Тряс за плечи, что-то бормотал под нос, а как только за ним захлопнулась дверь, вцепился в кожу и закричал: «Степу подбили!». Они тащили собаку по ночному городу. В окровавленной простыне с цветочным узором. Собака скулила и тряслась от боли, а Дима, стирая ладони в мясо, хмурился и бурчал под нос. Мы тебя спасти хотим, а ты рожи корчишь. Потерпи, сука, ну потерпи же ты хоть немного! Иначе я лично разорву эту простынь и перегрызу твою глотку! — Она же совсем щенок, — окровавленная простынь выброшена в окно. На железном столе лежит подстреленная в шею псина. Огромная, скулящая. Мех слипся, образуя жесткие и тугие комки, среди которых и рану найти почти невозможно. Дима стоит рядом с ней на коленях, весь на нервах. Губами припадает к шее, пытается нащупать рану языком. Далеко. Вокруг стола столпились подростки. Растрепанные, грязные, от всех воняло травой. Они, подобно зомби, стеклись со всех краев заброшенного здания. Никто не смеялся, не усмехался, не пытался указать пальцем в собаку. Глаза стеклянные. Они думали, это шутки. Генетические шутки, разрешающие им делать больше, чем остальным. ИМ казалось, что они избранные. Одни такие, кому ночная мгла не помеха – стоит только подумать о своем истинном эго. — Ты меня слышишь вообще? — Дима сползает со стола. Он бьет собаку по морде в надежде, что та хотя бы проскулит. Лучше откроет глаз или рыкнет. Что угодно. Она не двигается. — Степания, — он стаскивает с себя футболку. Так, не футболку – тряпку. Пока тащил, всю угваздал в крови собаки. Перевязывает рану на ее шее. Зажимает. Псина прискуливает, сжимает зубы. Открывается пасть. — Ты ни в коем случае не оборачивайся. Слышишь, дура? Не оборачивайся! Терпи! Волк оттаскивает вожака от стола. Диму не выбирали – но он воздвиг сам себя. Бродячая псина, что с нее взять. Без породы и крова, без справки о вакцинации. Чипированная в момент рождения псина, собравшая вокруг себя таких же бессовестно бродячих и никчемных псин, как и он сам. Волк – верный. Волк породистый. Хладнокровный и породистый. Это его и отличало от лидера – делало полной противоположностью, но духовно самой близкой деталью стаи. — Ей нужно дать время, помнишь? — Волк выше. Он смотрит сверху с родительским укором. Дима рвется. — Да помню я, помню, — стискивает зубы. — А если она умрет? Если умрет? — Не умрет, регенерирует. — вокруг стола стоят уже не люди, псы. Волки. Они перекидываются один за другим, укладывая морды на головы иных. И смотрят. Смотрят, как вожак, водрузившись на еле дышащее тело, срезает ножом кровавый мех. Олег стоит поодаль, в самой тени. Свинцовые пули не растворяются. Это не биоразлагаемый пакет из магазина, который гарантирует здоровую почву – это кусок металла, пробивший кости. А помнишь, как ты сбежал от них? Помнишь, как на твоей шее хотели поставить печать псарни? Ты выдрали зубами пулю из своей ноги. Зубами, Дима. — Волк, — он задирает голову над тушкой. Глаза горят, руки трясутся. Сейчас, в чужой крови, Дима похож на зверя много больше, чем все его иные сородичи внутри своего меха. — Швейцар с собой? Тот кивает. Кидает швейцарский нож, всегда лежащий в кармане, парню. Вожак открывает штопор. Волчица скулит. Когда пуля выпадает из мясистой раны, рычит. Протяжный вой разносится по округе. Разумовский вздрагивает. Снова псы… мать говорит, в этом районе водятся бродячие псы. Службы по надзору за дикими животными их не ловят, стреляют. Стаи бродяг нападают на людей в поисках пищи. Времена идеальной толерации прошли. Люди более не видят резона в лицемерной защите неразумных животных. Вы еще ищете своего соулмейта? Обратитесь в службу помощи по навигации между населением, наверняка ваша пара обитает в вашей зоне видимости. Кто знает, может, это ваша школьная любовь? На экране мелькает миловидная девчонка в школьной форме. Улыбается во все зубы, как и иные куклы с телевидения. Серый закрывает уши подушками. Родители сопят в соседней комнате. А он смотрит на звезды за окном и слушает. Слушает пустоту в ушах после протяжного воя. Выходит на балкон. — Волк?... — стучит по соседскому окну. Нет ответа. Уже поздно. Наверняка Олег уже спит. Спит он всегда крепко, его сложно разбудить. За закрытыми занавесками не видно. Серый не выдерживает. И воет в ответ. По-человечески, глупо, но во все горло. На душе легче становится. У бродячих собак нет режима и цифр, верно? Совсем нет. Вот они и бродячие. После просто садится на бетонный пол своего балкона, открывает отцовскую зажигалку и смотрит на пламя. Есть нечто общее между этим пламенем и его, Сережиным, пронзительным воем о помощи. И пламя, и вой останутся исключительно внутри этой ночи. — О, слышишь? — Дима валяется на матраце в комнате напротив школы. На самом последнем этаже все еще горит свет. Уборщица. Дима смотрит на этот свет, сидя на матраце, его руки покрывают комья запекшейся крови. Он опирается на стену и курит траву. Затягивается глубоко и долго, передает косяк Волку. Вокруг них – спящие псы. Псы, припадающие носом к своему вожаку. Дима смеется. Устало, нервно и искренне. — Я же говорил, славный у тебя лисенок, славный. — Не лисенок он. Человек. — Действительно, человек. — он тянется рукой к рыжей волчице, чей мех лихорадочно срезан тупым ножом. Она спит. На месте раны – затянувшиеся шрамы и куски неровной шерсти. Гладит по голове. — И все равно на лисенка он похож. Рыжий такой, дурачок совсем. Говорит, из дома сбежал, больше идти ему некуда. Олег вспоминает Сережу за своим столом – понурого и будто расстроенного. И все равно такого наивного и домашнего. Своего. Его нельзя представить здесь, внутри стаи. Стая вырезана кровью на древе человечества. Кровь Сережи должна остаться девственно наивной. Мечтательной. Такой, какая она сейчас. Сереж, ты прав. Повстанцы есть, но война идет иная. В твоей войне оба участника – это ты. Оставайся внутри нее, веди стратегии. Будь там, в безопасности, хорошо? — Мы оба из гражданских семей, — на что Бородач понимающе кивает. — Не жалеешь, что тебя при рождении не признали и зачипировали на человека? — Ничуть, — Волк затягивается, передает косяк обратно Диме. — Прозвучит глупо, но я даже рад. Серый, как ты выразился, действительно славный. У него этого не отнять. — А если нам придется уйти однажды? Если нас найдут? Олег хмыкает. — Может, без «если»? Найдут и найдут, что бубнить. Сбежим. — И лисенок? — Особенно он.