Сахарозаменитель

Я смотрел, как моя сестра жует жвачку. Она работала всегда как-то по-особому: расслабленно. Надевала очки, затягивала волосы в тугой хвост, заваривала свежий имбирь. Я смотрел на ее работу с редким любопытством. Такими привычками мне обладать не посчастливилось… хотя. Даже не привычками, а алгоритмами. Да, алгоритмами. Ритуалами, которые бы могли настраивать на продуктивную работу. Работу, работу, работу. Если бы не деньги, я бы, наверное, мог стать писателем. Мне не очень нравится ставить эксперименты на живых существах. Нет, не так – на людях. Пускай даже на таких бездушных. Бездумных. — Что ты там постоянно пишешь? — Я… — я задумался. Закрыл дневник, кинул в стол. — Это просто дневник. — Дай почитать. — Я знал, что ты это скажешь. — И, конечно же, ты откажешь. — Да. — Я знала. Из всей лаборатории нам выделили один из самых дальних кабинетов. Это потому что мы русские. Наверняка. Не скажу, что эти бедные америкашки относятся к нам плохо: совсем нет. У них даже нет привычки к кому-то относиться плохо. Тем более к нам: мы привезли всех испытуемых с собой. Не в чемодане, как можно было бы перевезти забальзамированного кролика, но частным самолетом. Однако и этих бедняг можно назвать этими самыми забальзамированными кроликами: пушечное мясо в куртках Адидас. Их ничуть не жаль. Либо потому что абсолютно все из них – отъявленные мрази, либо лица их мне кажутся кривыми. Так и предполагалось: мы находим хорошие генетические материалы, предоставляем их и тихо продолжаем работать над своим проектом. Поток. Дело всей жизни. Сеша с малых лет мечтала скрестить человека и волка. Я плевался, смеялся, но на ночь задумывался. Мы с ней – архитектор и инженер-строитель. Она придумывает, я воплощаю в жизнь. Однажды мне надоест издеваться над людьми. Нам надоест. Мы с ней – один организм, который действует по принципу швейцарских часов. За остановкой одной части следует остановка другой. Нас никто не держит. Мы – два ученых. И все. Она просит принести кофе. Я встаю со своего стула – и выхожу из кабинета. Мне понадобилось около недели, чтобы привыкнуть жить здесь. Не в лаборатории, но на другом континенте. Не скажу, что в нашем веке города отличаются от себя настолько сильно – что хочется обнять березу – нет. Однако сам подход… уличные роботы новых марок здороваются с британским акцентом. Наши не скажут «здравствуйте», при великом желании могут облить ногу мыльной водой. Подход иной. Я заказываю кофе, и как это неудивительно – натягиваю мерзкую широкую улыбку. Протягиваю десять долларов, добавляю к заказу пару пончиков с кремом. Снова смотрю на вывеску. Добавляю к заказу еще капучино на миндальном молоке. — No sugar, — с кривым акцентом стараюсь не снимать свою не менее кривую улыбку. Оскал, скорее. — Yes, at all. Allergy. Моя сестра – гений. Она бы поболтала с этой старшеклассницей за кассой, улыбалась бы не криво, но искренне – я не умею. И не хочу. Девушка в неприлично розовом платье протягивает заказ. Кидаю очередное Thank You, одергиваю воротник плаща и выхожу из кофейни Dunkin напротив лаборатории. Сеня занимается проектировкой мира. В далеком детстве мы вместе смотрели документальные фильмы о «перестройке». Той, второй. Ба-бах… Мне бы искренне хотелось прогуляться по проспекту Ленина, но, отнюдь – каждый из таких проспектов снесен в канализационную яму. «Я вырасту и создам такую вселенную, внутри которой люди будут жить, как там» - маленькая рыжая непоседа указывает пальцем на проекцию. Полуразваленные здания, серость, болота, памятники Сталину. Апокалипсис, который никто не заслужил. Я спросил «Чем тебе здесь не нравится?». Она пожимает плечами, кидается за своими кубиками и говорит, что слишком яркий свет слишком ярко светит. Детская мечта переросла в большой взрослый проект, любая ошибка внутри которого может привести к войне. Против кого? Неизвестно. Мир внутри Потока – это мир Сеши. Она его увидела на экране, изучила в книгах – и слепила так, чтобы персонажам внутри него было душно. Страдания от душевных мук внутри реальности, которой даже не существует. Звучит не лучше пластиковой смерти – но является неплохой альтернативой для человеческой ленности. Каждый пиксель того мира – это рука Сени. Однотонные панельки, санаторий, дворец культуры с протекающей крышей, ярмарки и трамвайные пути. Все это – ее чертежи. Ее «наполеоновские планы», выстроенные руками брата в графическом пространстве. — Твой кофе, — она кивает. Захлопываю дверь ногой. — И мой кофе. — Я не могу придумать, кому внушить, кто устроил аварию трамвая, — свет от офисной лампы слепит. Карандаш в ее руке почти сточился. Мы устроили аварию, чтобы вытащить из Потока лаборантов. К сожалению, не все остаются в своем уме внутри Потока. Если находиться там долго – то мозгу уже все равно, он не пытается сопротивляться. Если ты осознанно заходишь внутрь эмуляции, приходится здорово потрудиться. Мы с Сешей – сердца Потока, нам он не сопротивляется, остальные – с переменным успехом. У пятерых подопытных сгорел чип внутри мозга, из-за чего пришлось их в срочном порядке эвакуировать. Умерли. Что? Зачем вы на меня так смотрите? Это же эксперимент, в экспериментах летальные исходы – это одна из процентных вероятностей, а не предостережение. Людям, чьи мозги сварились, давно нечего делать здесь – и мне их не жалко. Ни мне, ни моей сестре, ни тем более лаборантам. — Ты можешь сделать так, чтобы они вообще забыли об этой аварии, — протягиваю ей пакет с пончиками. — Тела волков – это ведь обычная проекция, за час уберем пару кодов, и… — Нет, так будет неинтересно смотреть, — девушка хлопает по столу. — Мне нужно, чтобы испытуемые чувствовали боль, печаль, скорбь! Понимаешь? Как они должны исправиться, по твоему мнению, если мы просто будем откладывать шаг назад каждый раз, когда это удобно? Я бы сделал этих шагов миллион, лишь бы прекратить сумасшествие, которое творится внутри стен этой лаборатории. Честно говоря, собственные стенания мне не приходилось озвучивать вслух. Процесс построения этой удивительной реальности оказался более весомым, чем нелепый и давно забытый философский вопрос о цене человеческой психики. В наше время разум это условность. Такая же корректируемая, внушаемая и пластичная, как материнская плата внутри компьютера. Еще до нас десятки и сотни ученых проводили эксперименты внутри человеческой головы, чтобы узнать ее тайны и кроличьи норы. Насколько эти эксперименты были удачными?... Вопрос хороший и вопрос, на который я не могу ответить. В университете я предпочитал листать журналы с новомодными программами для домашних роботов и умных домов, нежели разбираться в истории модернизации. Сеша может. Она же отличница. Она же умница. Она — моя лучшая версия, без которой мое существование не имеет смысла и цели. — Мы это делали многое количество раз, дорогая. — вздыхаю, посматривая на часы. — Твои предыдущие проекты проваливались из-за перегонок. — Именно поэтому история "Потока" должна... как бы тебе сказать, отличаться. Отличаться своей закорномерностью, беспрерывностью и серой моралью. — Сомневаюсь, что внутри Потока твои пташки смогут уловить жизненный урок. Диалоги подобного характера происходили в этих стенах на ежедневной основе. Последние полгода с особой частотой. Судьба моих школьных обидчиков по-особенному зацепила сестру, ей захотелось перепрошить этих мразей с особой тщательностью. В самом начале было проще. Симуляция мира, построенная на основе тысячи имеющихся симуляций, внушение прописанной памяти, прогрузка пространства и первичные исследования мозга испытуемых. Вопрос старта строился иначе, чем вопрос продолжения. Ей, как гениальному сотруднику сразу нескольких университетов Москвы, предоставили доступ в списки исправительных колоний. Я спрашивал много раз, почему и зачем, а ей оставалось только загадочно улыбаться и поправлять очки в круглой оправе. Запись от пятнадцатого апреля, до отбытия в Штаты остается три недели, четыре дня и двенадцать часов. Перед сном я прокручиваю в голове недавнюю сцену. Сестра перевернула родительский дом полностью, чтобы в одной из запыленных коробок под кроватью найти выпускной альбом. Я его туда спрятал. Под своей кроватью я хранил все, что хотел забыть, утопить или сжечь по определенным причинам. В этом альбоме хранились мои худшие годы унижений. Даже на фотографии я стою с перемотанной головой, сломанным пальцем и насильно выдавленной, ничуть не лучезарной улыбкой. Вокруг - они. Люди, благодаря которым мне пересаживали почки, вправляли ребра и из года в год чинили черепную коробку лучшие психиатры города. Их имена я старался забыть сразу после того, как отец запрятал каждого в исправительные колонии. И ведь забыл! Забыл ровно до того дня, пока Сеше не понадобился этот чертов альбом... — Честно говоря, я бы мог предложить тебе пару сценариев для каждого, не будь это... не важно. — по привычке отхлебываю кофе. Невкусный, гадкий, с большим количеством молока и уже приевшегося сахарозаменителя. — Тебе хотелось уповать на мою ненависть, когда главными жертвами Потока были выбраны мои обидчики. Но я ведь к ним ничего не чувствую. Мне плевать. — Сереж, ты говоришь мне это каждый день, — девушка трет виски. — И каждый день я тебе рассказываю, что их нейронные соединения чудесным образом наиболее точно подходят к моему изобретению. Считай это волей, не знаю, господа бога. — Это глупый сарказм и тупая шутка. — Значит так, в ближайшее время тебе нужно будет вернуться в Поток. Программа стирает твой код, поэтому мне удается использовать твою модельку только на этапе прогрузки окружения. — Которую оборотни считают манной небесной или чем там... — Да-да, Потоком. Так и называют. — Не думаю, что я выдержу еще один час в компании этого, — лицо кривится каждый раз при упоминании Волкова. — По крайней мере, внутри Потока ты ему нравишься. Я бы сказала, он тебя защищает. Заботится о тебе. — Всему виной вживленные воспоминания, Сеш. Не более. Каждый раз, когда в моей голове невольно всплывали случаи из далекого прошлого, завтрак просился наружу. И каждый раз все было связано с Волковым. Сестра оправдывает. Говорит, что человека делают принципы и устои, а его злоба и ненависть рождаются от незнания или непонимания. Внутри Потока что Волк, что его неизменный дружок Бородач — настоящие герои. Персонажи, за которыми следят все лаборанты нашего отдела. В ежемесячных сводках пишут восхищенные комменатрии о своей любви к двум этим человеческим особям и радуются, как малые дети, когда очередная доза волчьего гена удачно принимается их организмом. — Допивай свой кофе, пока я исправляю код. Скажем... если завтрашнее утро мы начнем с твоего возвращения, я даже попаду в график. — она улыбается. По-сестрински. Так, как улыбалась всегда, когда шкодила. — Короче, как всегда, как всегда... Сереж, твое кислое лицо сбивает меня с мысли, попроще сделай! Я отворачиваюсь. Она продолжает бубнить за спиной. — Значит так, ты допиваешь кофе, идешь к камерам, делаешь плановый осмотр показателей, и в целом свободен. Тебе нужны моральные силы на завтра. — А Гром меня не ударит, как в прошлый раз? — Что?... А, да, он неспокойный. Не знаю. Находясь наедине с собственными мыслями, что случалось чаще, чем хотелось, я много шутил. Мне искренне казалось, что Сеша проводит эксперименты не только над нашими подопытными, но и надо мной в том числе. Почему? Как минимум, потому что сама она никогда не снимала показатели. Ей не нравилось подходить к оппонентам ближе четырех метров, она предпочитала наблюдать за их состоянием по камерам и Потоку. В своей собственной игрушке она бывала не чаще двух раз в месяц, и то только по одной причине - проверить исправность компонентов. Прорисовка среды, симуляция памяти, смена дня и ночи... и другие факторы, названия которых записаны на бумаге и перемолоты по миллиону раз. Свою историю сестра писала исключительно со стороны наблюдающего, принимая на себя роль некого Божества процесса. Да, в последнее время появился еще Дима, наш ассистент, но ему доверяли только детали. Я же, обладая авторитетом, не самым честным дипломом, нулевыми амбициями и большой братской любовью, выполнял большую часть необходимой рутины. В лаборатории наша команда относилась ко мне, пожалуй, с некой снисходительностью. Маленький клерк и любимый братик гения генной инженерии и кибернетики Стефании Разумовской. Дополнительные руки. Да, такие же бледные, усеянные веснушками и мазолями, но дополнительные. Идущие в комплекте, но никак не главным товаром. Бумажный стаканчик летит в мусорку, с особым нежеланием встаю из своего кресла и направляюсь к выходу. В конце коридора есть лифт на нижние этажи - самые важные в нашем эксперименте. Камеры с испытуемыми, серверная Потока, комнаты лаборантов... все это там. Здесь, в большой бетонной коробке с открытыми окнами, вкус учености не чувствуется. Нажимаю привычный минус пятнадцатый этаж, выхожу. Здесь всегда холодно, пахнет хлоркой и дешевым чаем. Сканирую пропуск, параллельно здороваюсь с десятком лаборантов. Эти ребята снимают показатели каждый час, почему бы просто не попросить их присылать результаты? Нет, обязательно Сережа, обязательно сам, обязательно своими кривыми руками. Несусветица какая. — Сергей Аркадьевич, — вздрагиваю. Сзади раздается голос Дубина. Черт бы его побрал. — Вы вовремя, у нас здесь произошел этот... казус, как бы сказала Стефания Аркадьевна. — Поподробнее, — нехотя разворачиваюсь, встречаясь взглядом с виноватым лицом лаборанта. — Нижние ярусы Потока загружаются только на восемьдесят процентов, в реакторах нехватка давления. Показатели подачи воздуха в норме, кабели без повреждений, насосы меняли неделю назад... — Без прелюдий можно? — Да-да, позвольте, — мальчишка поправляет очки, пытается отдышаться. — Мозговое восприятие Волкова упало после предыдущей дозы гена. Как бы даже это озвучить более корректно. — Да давай уже некорректно! — В общем, есть вероятность, что Поток перестанет соединяться с его мозгом. А если мы потеряем ядро эксперимента, то найти новое будет очень проблематично. Да, не хватало только, чтобы генно-модифицированные люди бегали по комплексу и распугивали работников. Нам с сестрицей пришлось подписать достаточное количество бумаг, уверяющих в безопасности изобретения. По крайней мере, в условной безопасности. Общество современности решило много проблем, породило на свет всевозможные лекарства и на ровном месте разбило о стену вопрос важности существования. По сравнению с тем далеким и невообразимым миром прошлого, где человечество только ввело в оборот Базон Хиггса, мы наверняка уже инопланетяне по своему развитию. Наверное. Все еще можно получить ожог, случайно разлив на себя слишком горячий кофе, или пристраститься к курению. В ответ Дубин получает многозначительное молчание, разочарованный взгляд и не самое вежливое пожелание свалить в офис. Провожу карту пропуска еще раз, дверь открывается. В комплексе с камерами всегда холодно. Среди невзрачных аппаратов жизнеобеспечения мигают разноцветные лампочки, каждая камера пронумерована. Человек просто лежит на столе, прикованный к нему датчиками, кабелями, трубками и магнитными оковами. Да, машина думает за него, указывает ему виртуальный мир и заставляет думать, что он пробегает, проходит или пролетает сотни километров - в то время как на самом деле он просто меланхолично лежит на холодном металле, лишенный возможности функционировать. Все, кроме чертова Грома. Машет руками, ругается матом и дрыгает ногами. Пришлось принять эту условность вместе с его странным характером, подозрительной биографией и двумя друзьями-наркоманами. В центре - он. Олег Волков. Человек, на чье массивное тело хочется забраться, скрестить руки на шее и как следует надавить. Ядро Потока. С его фамилией в моей жизни связано ровно две эмоции - разочарование и ненависть. Разочарование пришло вместе с красной меткой на шее. Ненависть же, когда его руки душили меня в школьных кабинках, били под ребра и дергали за волосы. Я не гомик, мой соулмейт не может быть парнем, я тебе член отрежу, когда придет время. Его голос отдавался в голове всякий раз, когда приходилось подходить к этому столу. В Потоке все было немного иначе. В Потоке у меня работали внедренные воспоминания, смягчающие весь масштаб трагедии. Да, Сеша жаловалась, что уровень моей неприязни колебался на подсознании, но при всем этом там, в Потоке, все было иначе. Стоило снять шлем - и вот, в голову снова врывалась реальность, а лицо Олега не казалось таким красивым. На этот раз его показатели действительно изменились. Давление в норме, восприимчивость мозга - около 95 процентов, что уже прогресс. На прошлой неделе он снизился на 88, из-за чего постоянно приходилось отправлять его на дополнительную прогрузку. А он, идиот, думает, что избранный. Что может входить в Поток чаще, чем остальные. На деле он снова и снова откидывается на воображаемый экран загрузки, чтобы настройки внутри его сумасшедшей головы пришли в норму. — Мне бы искренне хотелось, чтобы ты и дальше гнил в исправительной колонии, — кручу в зубах ручку, переписываю цифры в таблицу. — Тебе колония шла. Там все такие же неполноценные инцелы, как и ты. А Сеша ведь добрая душа. Решила сделать из себя чего-то вроде сверхчеловека. Смеюсь себе под нос. Конечно, я знаю, что у эксперимента есть конец, и после конца эксперимента все подопытные умрут. Либо их мозг сгорит от перегрузки системы, либо их гены перестанут воспринимать вводимый препарат, а если все пройдет гладко... что же, у нас все еще есть барбитурат. Генно-модифицированные люди не должны проникнуть в наше общество, размножаться и жить. Как минимум, жизнь их будет неполноценной, а гены - сломанными. Не переживай, Олег, в качестве соулмейта тебе пускай и достался мальчик, но испытать все счастье со мной у тебя не выйдет. Вопросами гуманности задаваться мне тоже не приходилось. Есть второсортные люди - выходцы экспериментов, неразвитых стран и нелепых вакцин. Есть полноценные люди, а именно - все остальные. Обладая животными инстинктами, мы пытаемся искоренить гены агрессии и злобы из нашего удивительного генофонда. Наука занимается этой благотворительностью уже сорок лет, а мы - отличительно недавно. Интересно, а в этом мире... точнее, в том, о котором постоянно бредит Сеша, человеческие жизни правда что-то стояли? Забавно. Меня такие парадоксы хватают за душу. Жалко тех дураков, что потратили свою жизнь на исцеление бесполезных особей. — Сереж, ты долго, — в наушнике слышу голос сестры. — Ты снова придумываешь план, как убить Волкова так, чтобы я не заметила? — Точно, — брезжу ей в микрофон. — До сих пор не понимаю, зачем ты меня сюда отправляешь. Издеваешься надо мной что ли. — Отпусти ты его уже. Он не такой уж и плохой человек! Тем более, того Волкова, которого ты знал, больше нет. Нет и не будет. — Бу-бу через трубу. Показатели у него в норме все. Отошлю тебе результаты через компьютер Дубина. — А ко мне не пойдешь? — Перетерпишь. Хочу насладиться удивительными пейзажами кровати перед завтрашней мукой. — Ну ты и лентяй. — Кто бы говорил. Скоро жопу так отсидишь, что вырастет больше башни. — Сереж! — Все-все, молчу. Говоря совсем честно, эксперименты Потока начали меня утомлять еще около недели назад. Никому ведь не нравится сидеть на работе часами, слушать противный писк кардиограммы и из утра в утро всматриваться в миниатюрные цифры. В университете, конечно, это казалось романтичным и крутым - создавать новое, улучшать организм, копаться в новомодных разработках. Только казалось. Когда мечта всей твоей жизни становится рутиной, она перестает быть мечтой. Целью тоже перестает быть. Порой я задумываюсь над тем, что Сеша чрезмерно хороша в вопросах убеждения. А на самом ли деле это было моей мечтой или мне просто хотелось так думать? Или, может, это я своими ссадинами вдохновил ее покончить с обидчиками наиболее легальным методом? Из лаборатории меня провожает такое же, как и всегда, мертвенно спокойное лицо Волкова. Ему идет. Придает интеллекта, которым его мимика никогда не обладала. Заметил это еще в первый день, когда усыпленных жертв эксперимента только привезли в наше маленькое гнездо. Помню, с каким удивлением читал состав сонного раствора, помню смех Стефании и ее вопрос: "Ты настолько плохо учился, что не знаешь примитивного?". Хорошо помню ощущение холода от пустоты, тогда царившей внутри нижних ярусов. Никогда не задавался вопросом, зачем я это вообще делаю. Наверное, на этот вопрос и ответа, как такового, не последует. А если вопрос риторический, есть ли смысл его задавать? На выходе кидаю лаборантам, чтобы проверили показатели у остальных подопечных, скидываю белый халат на вешалку в коридоре. Лифт приезжает ровно через три минуты. Перестал прощаться с охранниками и стойкой регистрации, молча выхожу из здания. На улицах встречают машины-уборщики, чрезмерно свежий воздух (безумно рад, что мэр города сменил партнеров по фильтрации), рекламные баннеры. Последние не запоминаю, они сменяются ежедневно. По привычке останавливаюсь у магазина домашних роботов, новая моделька "Клара" особенно хороша. С близняшкой нас различали только взгляды. Внутри своей действительности Сеше хотелось видеть больше воздуха, как она выражалась. Упадок, на фундаменте которого человеку захочется построить цветущие сады. Иллюзия выбора, метания, психические недомогания и копания в голове - ее суть. Внутри моей черепной коробки все было много проще. Меня устраивает действительность, в кругу которой мне удалось родиться. Меня устраивают домашние роботы, вживленные чипы по писку соулмейта, умные дома, распредилительные центры - и все то, что в сознании моей сестры вызывает неприязнь. Запись от второго августа, второй день производства Потока. Читая первичные настройки моделек и персонажей внутри Потока, я задал Сеше только один вопрос. Почему ей захотелось поменять себя и меня характерами. Она пожала плечами, ответила, что ничего не меняла и действительно видит меня скрытым бунтарем. Я же ведь никогда не был бунтарем, разве нет? Обычно мне было просто плевать. Мы не можем залезть в мозг испытуемых, привить им чужеродную привязанность или эмоции, которые им не принадлежат - только можем заставить прожить жизнь, которую они не жили. Понаблюдать за их реакцией, вынести вердикт и отнести в структуру управления психическим здоровьем. Честно говоря, я до сих пор не вдавался в подробности, на какие компании мы работаем и кто нас спонсирует. Вроде какой-то Хольт что-то там, но это не так интересно. Сначала она носилась с идеей исправить неисправимое, привить убийцам и насильникам синдром ответственности, потом загорелась идеей создать генно-модифицированного человека, а в итоге мы почему-то занимаемся и тем, и другим, и с переменным успехом. Поток ведь не нов. Это не наша разработка и платформа не наша, до нас создавали сотни мировых симуляций, каждая из которых работала по отдельным принципам. Почему из сотни идей выбрали именно спонсирование Потока - для меня до сих пор остается загадкой. Такой же загадкой, как и красный крестик на моей шее. Я ведь ученый, да? Я мог выдрать этот чип еще давно, подать в суд на компанию по распределению родственных душ и заварить ту еще лапшу. Но мне было так плевать. Так все равно. Лучше всю жизнь идти за руку за Стефанией, чем метаться между миллионами одинаковых Олегов. Уже дома бросаю рюкзак на кровать и понимаю, что забыл в лаборатории одну очень важную вещь. Нет, не телефон, наушники, паспорт или что-то в этом духе. Я забыл дневник. Дневник - единственная вещь, которой я не хочу делиться с Сешей. Прочитав его, она наверняка обидится. Моя сестра не из таких. Ей не нравится обижаться, особенно на меня. Так или иначе... черт. Приходится лишний раз набрать номер единственного контакта к телефоне, пробубнить в трубку и попросить забрать дневник домой. По телевизору, конечно, ничего нового не показывают. Реклама роботов, чипов соулмейтов нового поколения, прививки от рака и все в таком духе. Срочные новости. С экрана на меня смотрит ведущая русскоязычных новостей для переселенцев. Лицо, которое я ежедневно вижу на обеденном перерыве в офисе. Всем сотрудникам и партнерам компании Хольт Интернейшнл рекомендуется в срочном порядке отключить серверные от подачи электричества. Хочется переключить канал, не морочить себе голову - но ненароком вспоминаю, что все наше оборудование, ресурсы и платформы принадлежат именно этому генеральному спонсору. В кодах компании обнаружен вирус, нацеленный на сбой работы кабелей нервых окончаний. Чипы от данного производителя уже отключены от общей системы и изъяты из производства. Присвистываю. Выходит, при худшем раскладе (лучшем для меня) страница вымученной жизни Олега Волкова и его шайки закончится в ближайшем будущем? Как весело. Как бы то ни было на самом деле, Поток - смысл жизни моей близняшки. Вновь набираю знакомый номер. — Надеюсь, ты звонишь по поводу сбоя Хольт Интернешнл? — в трубке слышится ехидный голос сестры. — Не переживай, код для Потока написан при нашем университете, я перевела работу машины на дополнительные генераторы. — Их объема ведь хватит на пару дней в лучшем случае... — Да, ты прав. Пу-пу-пу... Либо мы за пару дней ищем замену всех деталей, либо отключаем поток от основного сервера и отправляем испытуемых в новую, точнее, старую жизнь. — Только не говори мне, что ты хочешь освободить этих чертей из Потока. Они там лежат уже почти полтора года! — Да, но в общем и целом результаты у нас есть. Их достаточно, чтобы основать собственную фирму, податься на докторскую в генной инженерии. Чего ты там еще хотел... А, ну еще и за продажу патента можно получить круглую сумму. — Я валяюсь с того, насколько спокойно ты об этом говоришь. — У всякой истории, даже самой красивой, есть свой конец. — Ты во сколько будешь дома? — Я не пойду. Я останусь наблюдать за генераторами ночью, понятия не имею, как Поток поведет себя на режиме энергосбережния. — Сеш. — М? — А мне завтра с утра все еще... нужно будет идти туда? — Сереж, придется. Произошла поломка внутри симуляции, поэтому тебе придется работать не ради хорошей истории или отличной докторской, но ради целостности кода. — Черт... — Не переживай, я подключу тебя наполовину. Никаких вживленных воспоминаний, дополнительной регулировки модельки и косметического бреда. Исключительно небольшая командировка. — Выходит, и с Волковым мне не надо будет встречаться? — Выходит, так. По крайней мере, можешь с ним попрощаться. Думаю, он оценит такой реверанс с твоей стороны. Сжимаю губы. Не хочу. — Сережа, сладких снов. Тебе нужно выспаться до завтрашнего дня.