Сахарозаменитель

— Ему пятнадцать. — Еще приметы? Парень протягивает фотографию, выуженную из кармана. Помятую, уже местами выцветшую. С картинки смотрит юноша, почти дословно похожий на парня напротив. Нетипично серьезный для подростка взгляд, взъерошенные черные волосы. Костя ушел из дома неделю назад, не вернулся. — Я уже приходил сюда несколько раз, — брат кусает губы. — Мне отказывали. Говорили, недостаточно большой срок. — Подростки часто возвращаются домой самостоятельно, — добавлять «остальных находят мертвыми» не хотелось. — Импульсивные дети, понимаете. — Костя импульсивный, — родственники редко соглашаются. Обычно отрицают и машут головами, указывая на эталонное поведение пропавшего. — Импульсивный во всем, кроме… такого? Я не знаю, не знаю, как это назвать. Совсем ничего не знаю уже. — Документы на руках? — У него или? — У вас, мне нужен ваш паспорт. Никита Андреевич Ильин, 19 лет. По базе никогда не проходил, зарегистрирован в квартире вместе с матерью, ее сестрой, бабушкой и братом. В первый раз он пришел в полицию на следующий день после того, как родной брат не вернулся из школы. Ему отказали в приеме заявления. Попросили подождать и не звонить, если пропавшее чадо все же объявится раньше срока. Не объявилось. В пятничное утро Никита пришел снова. — Он очень нелюдим, — «возможно, ты просто не знаешь своего брата?». — Он не мог остаться у друзей или еще где… у него ведь просто нет друзей. Никогда не было. Я был его единственным другом. — Времена меняются. Вы можете не знать об изменениях в поведении вашего родственника. — Да послушайте же! — закусывает губу. — Ему хотели ставить аутизм, понимаете? Он не мог завести «друга» за ночь и просто уйти с ним. Не смог бы. Никак. — Может, девушка? — Костя очень нелюдим. Слишком нелюдим. — У вас есть какие-то подозрения? Может, враги? — Его украли, — «так все говорят». — Наверное, когда шел домой из школы. Он возвращается через закрытую парковую зону, иногда сидит на лавке и читает, и… — Если вы думаете, что его украли, почему? Могли требовать выкуп? — Я не знаю. Не знаю. — голос юноши срывается в шепот. — Его просто украли. Просто потому что он очень хороший мальчик. Игорь не хотел возвращаться в полицейское отделение ни под каким предлогом. Начальник, хороший друг покойного отца, звал обратно. Уверял, дел прибавилось, повысили жалование. Жалования уже не хотелось. Ничего не хотелось, только забиться в самый дальний угол театра и ждать, пока наивные офицеры уедут обратно на своих ржавых тазиках. Они уехали, однако Гром сидел с ними. По старой дружбе дверь генерала была всегда для него открыта. Все этот же запах – спертый, пропитанный хлоркой после уборки, тоннами бумаг, апельсиновым джемом. «Уволил сгоряча, каюсь, времена такие были. А что было… то можно забыть. Тем более, не я же тебя уволил, а вышестоящие инстанции.» Мужчина не кричал. Протянул тонкую папку, кивнул, попросил посмотреть. Все они, эти новые, как он выразился, пустоголовые и ленивые. Желания работать нет, статистика плавает. Дело подвернулось мерзкое, органы власти будут поглядывать за ним ежедневно, причем крепко сияя прожектором. — У меня же нет никаких прав для опроса. — мялся. Стоял перед столом и мялся. Да, согласился – но согласился сгоряча. Иногда Гром скучал по тому времени, когда ежедневно гонялся за сумасшедшими жуликами и кричал «Стойте, полиция.» Жуликов не сократилось. — Тебя это когда-нибудь останавливало, Игорюш? Мужчина усмехается. Нет, никогда. — А документы? — Выдам, не волнуйся. Все будет. — «Прокопеныч» указывает на папку. — Все будет. Новые смотрели косо. Копались внутри своих столов и смотрели. Некто «Бондаренко И.В» протянул руку для приветствия, пришлось пожать. Приторно улыбнулся, расхваливаясь должностью майора. Гречкин внутри своего вечного и нескончаемого трипа головой работает больше, чем каждый представленный здесь. Кофемолка бесконечно жужжит, под самой лампой летают мухи, за углом слышатся монотонные перешептывания. Полицейский участок потерял свое лицо с тех пор, как большинство сторожил было уволено. Приехали трутни из столицы, вытащили из карманов последние модели телефонов и выбросили всех, кто не подходил под шаблон серого пластилина. Всех, кто действительно работал. Гром вывалился почти сам. До последнего охранник отстаивал его лицо, пока влиятельное начальство копалось в несуществующем грязном белье. Стол опустел, привычная «курилка» оказалась закрытой на ключ, атмосфера дома превратилась в солдатскую казарму. Неподалеку от городской черты перевернулся трамвай. Говорили, сошел с рельс. Сам. Потому что старый, ржавый – рельсы, впрочем, тоже не новые. Несколько погибших с пробитыми черепами, с ними – собаки. Предварительное следствие пыталось провести связь с проведением собачьей выставки в недалеком пригороде. Мутная история. Почти все умершие – маргиналы, почти ни у кого нет родственников, определенного места жительства или даже работы. Видели то на заводе, то в перебежках между грузоперевозками и неофициальным трудоустройством. Начальник «начальников» пытался закрыть дело почти сразу. Обвинить трамвайное депо – дело чести. Их вина в том, что не чинили – вина водителя в том, что не справился с управлением. Он, к слову, остался жив, но пребывал в тяжелом состоянии. Прокопенко послал за Громом. Стукнул кулаком и почти шепотом, находя номер телефона в книге, протянул одному из работников. «Мутная история, очень мутная,» — мужчина с седыми усами смотрит в самые глаза. «Они, ленивые эти черти, не то что разбираться… Они даже смотреть не хотят. У них в глазах можно рассмотреть знак доллара, сверкающий в зрачках. Никакой полицейской чести.» Мифической полицейской честью Гром тоже не сверкал. Ему хотелось спокойствия. Обволакивающего и легкого спокойствия в первую очередь. Спокойствие достигается не в буддистском монастыре, а там, где жить не просто хорошо, но безопасно. Его, Игоря, утопия жила внутри этого маленького города, который он сам построил внутри своего мозга. Из окон театра не видно горящих домов. — Давай все то же самое, что ты тому втирал, — у самого выхода Гром отлавливает юношу с фотографией пропавшего брата. Тот, сглатывая, кивает. — Вы полицейский? — Лучше, — мужчина кивает. — Бывший полицейский, без которого этот участок похож на цирк. — Косте пятнадцать. — Это я уже слышал, мне нужно все, ага? — они садятся на ближайшую лавочку перед парком. Солнце печет голову, а парень напротив трясется. Его чуть ли не дрожь пробирает. — В чем одет, на что откликается, насколько странно вел себя в последнее время. — Он не собака, чтобы на что-то откликаться… — щеки парня краснеют. — Костя не вернулся из школы, учителя сказали, что в школе он был на всех уроках, а после ушел домой… — Камеры в школе есть? — Я не знаю. — С твоим братом кто-нибудь близко общается в школе? Друзья? — У него нет друзей. — Но вы можете этого не знать, — по правую руку от юноши приземляется совсем молодой мальчишка, стажер. Дубин. — Закрытые от мира подростки скрывают некоторые детали своей жизни и от семьи включительно. — Он не скрывал, — юноша стоял на своем. Парень настойчивый, однако мальчик. Ни дать, ни взять. Со всей своей серьезностью не исключено, что в голове он пропускал самое важное. — Я был его самым близким другом, мы всегда и все делали вместе. Когда он записался в бассейн, я водил его повсюду вплоть до раздевалки… — Вы говорите «был»? — Есть. — Но что-то изменилось. — Изменилось, — юноша прячет лицо в ладонях. — Потому что мой брат пропал, и я не могу чувствовать его тепла под боком… А все ли так просто? Волк сидел у кровати Разумовского. Сережа всегда был рядом. Он, словно состоящий из хрусталя, присаживался на колени и долго гладил по волосам, нашептывая теплые приветствия. Он сидел в поле, окруженный яблонями, смеялся и плел венки из поздних незабудок. Олег не помнит улыбки настолько искренней и чистой. Во всяком случае, в жизни Сережа никогда так не улыбался. В его взгляде плескалась печаль. В самые теплые моменты он смеялся, но это «что-то не так» неловко проскальзывало между пальцами и каплями уносилось глубоко в колодец сердца. Улыбался он только там, в «потоке», когда приходилось обнажать волчью натуру. Олег выходил на балкон ночью и кричал. Звал. Сережа не отзывался. Стоило обернуться волком – и Сережа был рядом. Он приходил на вой, словно выныривал грациозной нимфой из-за угла, и садился рядом. Под человеческим взглядом он оставался безвольным телом в санатории, чье бледное лицо огибали трубки дыхательных аппаратов. — У Димы план, — Волк сжимает руку Сережи. Хочется всем сердцем верить, что соулмейт слышит. Хочется верить, что его сердце продолжает биться, и однажды эти прекрасные глаза, полные боли поколений и печали, снова смогут смотреть с упоением жаркой августовской ночью. — Он привел новых волчат… я тебе об этом уже рассказывал. Просто решил напомнить. Мы хотим перевезти их в более безопасное место, чтобы чужаки не рыскали. На тумбе перестали появляться кульки с апельсинами и яблоками, а повседневные цветы превратились в засохшие букеты для гербария. Медсестры всегда закрывали шторы этой комнаты наглухо, чтобы стояла тень. «Ему ведь надо чувствовать солнце, верно?» - они качали головами. Нет, не надо. Говорят, препараты портятся из-за попадания прямых солнечных лучей. Внутри палаты Сережи никогда не было. Из интереса Волков обращался здесь, сидя на полу. Надеялся, что сможет убедить блуждающий дух снова найти тело. Зря. Разумовского здесь не было. Комната превращалась в безвольную бетонную коробку, тумбы – в темные еле-различимые силуэты, а тело оставалось телом. Холодным и бездушным. Из тела вырвали самую суть и выпустили в танго по свету, а обертку, материальную и тяжелую, оставили здесь. Гнить. Волку не хотелось привыкать к бестелесности такого глупого и любимого Сережи, но он был рядом. Всегда. Видимый, называющий по имени, ласковый и дорогой сердцу. Ржавая калитка остается за спиной, путь лежит через заросший пустырь. Снова. Олег перекидывает рюкзак за плечо, отхлебывает глоток воды из бутылки и перепрыгивает через ограду больничной территории. За спиной – стоящая в полном одиночестве коробка для смерти. Хоспис. Богодельня. Ни одной живой души невозможно встретить внутри. Медсестры и санитарки – глупые феечки, пляшущие с цветка на цветок, врачи – редкие манекены, пациенты – мешки для битья, висящие почти под самым потолком. Грустно осознавать, что его нежный Сережа тоже стал таким мешком. Мешком, который невозможно развязать и нежно поцеловать в губы. А они ведь даже никогда не целовались… только во сне. В жизни Сережа казался слишком неприступным. Дотронешься – и вот, он убежит. Испугается. Вряд ли вернется снова, вряд ли позволит погладить по рыжей макушке. Теперь можно целовать постоянно, но радости не будет. Ласкать губы спящего – некрофилия. Дима все идеально расписал по пунктам. В стае прибавилось девять волчат за последние полторы недели. Волчата – грубое слово, все же они подростки. Почти волки. Дима называл их волчатами. Так нежно и по-домашнему. Только ими и бредил. «Мы сможем стать настоящей стаей только тогда, когда каждая моя венка станет общей, понимаешь, о чем я? Когда твое кровотечение станет кровотечением стаи. Мы сможем стать одним целым. Когда-нибудь мы обязательно станем!» Дима грезил мечтами. Такой взрослый и с такими детскими глазами… стоял у притолки, смотрел, как волки играют, кусая друг друга за уши, и наивно так улыбался. Во все зубы, кажется, сейчас рассмеется и кинется к ним в ораву. — Спасибо, что ты пришел, — бородач сидел на перроне, свесив ноги. Сейчас поезда здесь не ходят, но городской трамвай – да. — Ты сам сказал, что это важно, — Волк присаживается рядом. Протягивает воду, Дима жадно пьет. — Вот я и здесь. План был отработан идеально. «Мне казалось… здесь, в городе, понимаете, мало места. Слишком мало. Нас могут очень быстро найти, потому что нас становится больше. Больше, чем я ожидал.» Бассейн стал родным домом. Внутри него пахло иначе. Внутри него жилось иначе. Ты мог подойти к любому и обнять, укусить за ухо или потереться о мягкий мех. Бассейн стал пристанищем для волков, чьим клыкам не нашлось места среди людей. Дима, соответственно, возглавлял. Проводил экскурсии для совсем молодых ребят, учил правильно обращаться. Многие из них – беглецы, школьники, до кого дома нет никакого дела, брошенные на произвол судьбы люди. Они – волки – призваны жить в стае, но «людская» стая отказалась от них. В назначенное время трамвай не пришел. Через десять минут тоже. И даже через полчаса. Дима метался по перрону, краем глаза поглядывая на сидящих старушек под сенью остановки. Они, держащие в руках пакеты, все приговаривали и причмокивали. Уставшие от жары и постоянного ожидания, злились друг на друга, перезванивая своим родственникам. У бородача дребезжит раскладушка в кармане. «Они все мертвы.» Отправитель: Леля. Он долго кричит на девушку в трубку телефона, пинает кустарники у остановки. И просто плачет. Плачет, закрывая грязными ладонями потное лицо. Солнце все жарит и жарит над головой. Где-то там, двадцать километров спустя, трамвай сошел с рельс. Трамвай сошел с рельс и унес жизни молодых волков. А Дима, их голова, вожак, солнце, что обещало тепло и долгожданный приют, был здесь. Не с ними. Он не смог защитить, не укрыл своей спиной от предстоящей гибели – он был там. Он ждал. — Спасибо. — Волк произносит шепотом, чуть ли ни краем губ. — Что? Ты о чем таком? — они вновь сидят на краю перрона. Чтобы успокоить вожака, пришлось вылить на его голову остаток воды. Вожак должен оставаться холодным. Холодным в любой момент времени, что бы ни случилось. Вожак должен… но вожак – в первую очередь глава семьи. Вожак не может оставаться холодным, если его семья окропилась красным. Вожак не может остаться тем самым грубым вожаком из детских сказок, просто потому что его «человечность» много ярче того мифического чувства сострадания, о котором эти самые люди не имеют никакого представления. Оно не таится в их душе на настоящем уровне – оно существует лишь в голове. — Это даже смешно как-то на самом деле, — Волк хмурит брови. — На тот трамвай меня не пустил Серый. И это ему я говорю спасибо. Нет-нет, тебе туда не стоит идти. Для меня эта территория закрыта, потому что там… что-то не хорошее? В общем, это неважно. Я же твоя путеводная звезда, ты об этом помнишь? Хотя, конечно же помнишь… Волк следовал за рыжеволосой фигурой. Он, Сережа, шел медленно, чуть подпрыгивая. Кружил в воздухе, словно новорожденный пион, стремящийся к опаленному солнцу. Его речи не были похожи на речи мифических оракулов. Он рассуждал вслух. Он не понимал, где он находится, подшучивал, нередко останавливался, присаживался на корточки и просил позволить себя обнять. Волк позволял. Сережа называл его, Волка, Олегом. Возможно, догадался. Может, не знал, но хотел верить. Хотел верить всем сердцем, что этот большой волк, следующий по пятам, с его дикими и ясными глазами – это его Олег. Его. Ни чей больше. Я не желаю тебе зла, я просто будто вижу что-то злое и увожу тебя от него. Он улыбается. Ты ведь сам однажды ко мне пришел, сел напротив меня, и вот… вот снова приходишь. Ни разу я тебя не обманывал, с чего бы должен на этот раз? Ладно, что-то я… в общем, не ходи туда. Вообще никак. Не сегодня, во всяком случае, ведь обычно мне этот путь открыт. Может, там пожар? Волк не пошел. Фигура Разумовского испарилась, превратилась в миллион крошечных искр, растворившихся в желтом тумане потока. На сегодня его время окончено. Он, подобно Вергилию, возвращается на свою исходную точку и ждет, когда волчий вой вновь пропоет его имя. Олег отказывается сопровождать молодых волков. Он сидит у трамвайных рельс, у самого края. Ничего страшного, никаких поломок. Направо – волчата, налево – встреча с вожаком. Прямо – ничего, просто тайга. И он, Волк, доверяет. Доверяет образу, который ласково гладит по морде в моменты потока. Олег привык, что Сережа его не слышит. Привык, что блуждающий меж деревьев дух видит только узкую волчью морду. В собственном молчании Волк слышал крик. Задушенный крик-просьбу вернуться. Там, внутри желтого тумана, среди полевых цветов и вечного солнца, ему, Разумовскому, наверное, на удивление спокойно. Хорошо. Совершенно не так, как в этой гиблой реальности. Но Волков эгоист. На «могилу» вожак приходит сразу же. Почти на первый зов. Оборачивается волком и бежит прямо по путям. Волк за ним. Красный «утюжок» почти порван на части. Вагон бывшего трамвая перевернут, рельсы сбиты. Федералы еще не успели приехать, отсюда далеко. О крушении вагона сообщает еле живой водитель, выползающий из своей кабинки. Внутри – чертово кровавое месиво. Из разбитых окон торчат волчьи головы, одни – животные, другие – людские. Лелю, чье тело прижало металлом, оттаскивают в сторону. Девушка потеряла сознание, в руках – телефон. Единственное, что смогла набрать после падения. Полицейские заявляются раньше, чем их ждали. На вертолетах, рассекающих небо над зеленой пропастью. Волкам приходится скрыться. Скрыться, утаскивая на своих спинах только часть стаи. Часть, чья жизнь еще может быть спасена. Полицейские принимают волков за псов. Называют шафками, ходят вокруг места крушения, чуть ли не смеются от невозмутимости. Кого-то рвет за ближайшим деревом от запаха гниющей крови. «Ехали на выставку, попали в мавзолей» - так окрестили газетные заголовки крушение на рельсах. В стае стоял траур. Спасенных оказалось не так много. Слабых не вытягивала регенерация. Рваные раны на шеях не заживали. В бассейне устроили «палату» для принесенных. Внизу. Там, где раньше располагался сам бассейн. Верхний этаж давно обвалился, блоками покрывая входы и выходы. Остались только нещадные дорожки, усеянные вкропленными в землю каплями плитки. Стая расставила свечи по периметру. Внутри бывшего дна лежали волки. Много волков. Ночь выдалась на удивление холодной. «Только не вздумайте превращаться в людей! Пожалуйста! Не вздумайте!» Дима ходил между волками и кричал. Его разрывала страшная боль, на которую накладывалась еще более страшная ответственность. Жалеть стоит не мертвых, жалеть нужно живых. Они все спали. Кто-то спал, кто-то молча делал свои последние вздохи. Дыши, мальчик… дыши, пожалуйста. Олегу сложно давалось отчаяние. В его душе застыл черствый камень, разрываемый трещинами. Эти дети вокруг, дети, иначе не скажешь – пушечное мясо. Он не знал их имен, не знал их семей, не знал их целей. У Димы каждый был записан в «раскладушке» с кучей смайликов. В сердце вожака каждый новопришедший находил пристанище. Дима никогда не сможет стать сильным вожаком, никогда не сможет повести за собой толпы. Не сможет повести за собой толпы, потому что толпы сами пойдут за ним. За его простодушие и скрипящее на зубах благородство. Качество слабого человека. — Они ведь никому не нужны, понимаешь? — бородач закуривает, свесив ноги с крыши. Руки по локоть в засохшей крови, на голове – перевязанная бандана. А школьные окна так и горят ярким офисным светом, бьющим в лицо. Лампы там не выключают никогда. — Не всем ведь повезло, как тебе… не всем повезло родиться там, где бы их приняли. — Моя мать не знает о моей сущности. — Но у тебя был отец. — усмехается. — Отец, который показал тебе как. Как, что… да я не знаю ни тебя, ни твоего отца толком. — Мой отец показал мне эту сущность. — Волк кивает. — Но не более. — Эти дети, они ведь как я, в каком-то смысле, — затягивается. — Кого-то просто выкинули из памяти, кто-то сбежал из интерната… оборотни редко остаются в семьях. Собаки. Безвольные бродячие собаки, не умеющие держать свои вещи при себе. — Ты не сможешь приютить всех бродячих под свое крыло. — Да, но… — он улыбается. — Попытаться ведь стоит? Его «попытаться ведь стоит» распространялось на все. Стоит попытаться найти убежище, попытаться найти суть своей природы, попытаться найти семью. Когда Дима ушел обратно к раненным. Волк остался на крыше. Он смотрел в горящие окна школы и пытался найти свое начало. Тот момент, где поворот испарился. Дверь открылась и закрылась на ключ с другой стороны. Это… это был Сережа. Он грезил мыслями о несуществующем приюте для непокорных душ. Рыжий мальчик из балкона через ограду. Наверное, в своей стае Дима видел то же, что Волков видел в этой непослушной рыжей макушке – дом. Дом, у которого нет стен, документов на недвижимость и срока службы. Это неловкое чувство, которое испытываешь во время сна после тяжелой работы. Хочется верить, что вот-вот Разумовский покажется в окне школы. Улыбнется, помашет рукой и позовет к себе. Не показывался. Серый мечтал о жизни, которой никогда не существовало. Волки – не свободные существа, летящие по ветру в ночной прохладе. Современный мир не работал по стопам Оруэлла – это был очень ленивый в своей простоте мир. Ленивый и сложный, как механизм дедушкиных наручных часов. Некоторые гайки превратились в ржавый металлолом, но одно неловкое движение – и стрелка часов вновь рассекает циферблат. И ты, узревший чудо, смеешься и хлопаешь в ладоши. Современный мир не состоял из правительственных заговоров, он просто… стоял? Существовал. Кто-то согласен, кто-то не согласен. Может, и соулмейт у каждого есть для простоты, чтобы нервы меньше выматывались. Сереже нравилось думать, что правительство что-то скрывает. Скрывает нечто важное, не поддающееся открытой человеческой логике. Однако что могут скрывать черствые лысые чиновники, рыщущие только в бумагах собственного стола? Они следуют плану. На следующее утро Волков обязательно возьмет свой ранец, нарвет цветов под окнами и, скрывшись за солнцем, обернется Волком, чтобы нырнуть в душную палату вечно спящего Сережи. Куда ты смотришь? Он был рядом. Ветер развевал длинные локоны, веснушки искрились на носу. Он был рядом. Он был слишком рядом – почти на расстоянии вытянутой руки, а достать его было невозможно. Только так, вновь обратившись волком. Мне отчего-то кажется, что ты постоянно меня зовешь. Наверное, поэтому я и оказываюсь рядом? Прости, если это не так. Это так. Игорь начинал с самого начала. Бестолковые болванки метались из угла в угол, от перевала к перевалу. Предложили перевернуть трамвай обратно, идиоты. Будь это поезд, было бы много легче. На трамваи никто не покупает именные билеты – возможно, потому что никто не может представить, что однажды трамвай перевернется. Гром ясно помнил бледное лицо, впечатанное в стекло. Глаза, убитые ужасов происходящего. Невидящие, мертвые. На вид – парень. Молодой, лет двадцать максимум. Его вытащили ближе к вечеру. Не понимали, как подступиться. Пытались искать выживших – выжившие не откликались. Их просто не было. Люди и псы перемешены друг с другом, навалены неуклюжими мясистыми кусками. «И что ты скажешь на это? Тупик? Это не тупик, просто нужно признавать правоту более опытных, чем ты». Под окнами театра расцветают старинные розы. Любимые цветы бывшей директрисы, высаживала их еще в далекой молодости, когда подрабатывала актрисой в детских спектаклях. Гром сидел прямо напротив выхода, смотрел и представлял, как все эти люди – его люди – оказались в том трамвае. Взбалмошный Гречкин, Юля с ее бумагами, да даже Цветков… они туда не подходили. Не клеились. Паззл не складывался. В этом трамвае не было никого лишнего. Все найденные друг с другом как минимум знакомы, все они – мертвые – так или иначе являлись членами одного социального ранга. Все они маргинальны. Глубоко маргинальны. Все, кроме этого мальчишки за стеклом. Школьник. Его родителям еще не сообщили о смерти юноши, хотя надо бы. Рука не поднимается. Непросто поднять служебный телефон, пробить номер и холодным голосом заявить о смерти пропавшего ребенка. А тех, кому просто… таким людям не место в правоохранительных органах. Юля обнимает за шею. — Понимаете, вашей вины нет в случившемся, — на другом конце провода слышатся женские всхлипы. — Это случайность. — Он пропал… — на секунду женский голос срывается на крик. — Он исчез несколько дней назад. Испарился! И вот, он… теперь он тут? Так? Это не может быть он! — Вам позвонят позже из морга, назначат дату опознания. — Но… — Это еще не конец. В обязанности полицейского не входят услуги психолога. Не хотелось повторять историю бедной Дейзи Армстронг, оставлять «самотек». Игорь видел тысячи сломанных судеб, которые ломались еще больше под гнетом совершенного равнодушия. В жизни, как в театре – трупы холоднее мраморной плиты, и все же боли приносят больше, чем удар головой о камень. Им прислали отказ из агентства частных реставраторов. Очередной и режущий в самую глотку. Больше всего на свете Игорь хотел достать папку из-под куртки, кинуть ее в лужу и навсегда забыть об уговоре с Прокопенко. Да, друг отца. Да, человек, которого не хотелось предавать, однако собственные нервы… В комнате стоит холод. Плед лениво расстелен на матраце, рядом стоит стопка немытых кружек с застывшим на самом дне кофе. Такая жизнь не казалась правильной, не даже уютной – но застывшей. В ней преобладало ранее неизведанное очарование, позволявшее делать выводы. Этот театр – место, где хотелось продолжать начатое. Он соединял в себе дух ностальгии и сумасшедшую безысходность настоящего. Сюда не приходили власти. Город стоит на индустриальном производстве, городу нужны руки. Умы топятся в расплавленном железе. Полицейский участок превратился в чан с этим самым расплавленным железом. Все эти люди – сидящие в обезьяннике, на лавке подсудимых, потерпевших, виновных – все они части одной скользкой системы. Гром садится на собственный матрац, скидывает ботинки и просто закрывает глаза. Из трамвая вытащили все. Людей, псов, сумки, сиденья, двери… все отправлено на экспертизу. Псы умерли сразу. Люди – еще неизвестно. Это был единственный трамвай, соединяющий проселочные пути и городскую черту. После происшествия дорогу закрыли и превратили в заброшенный пустырь. Никто не собирался чинить или воспроизводить «пережитки» прошлого. Артем, 26 лет, работал на складе, животные не зарегистрированы. Ольга, 22 года, студентка ПТУ, проживала в общежитии, животные не зарегистрированы. Григорий, 19 лет, школьник, животные не зарегистрированы. Игорь, 19 лет, безработный, животные не зарегистрированы. — Я сомневаюсь в том, что мы можем вам доверять… — Аркадий Разумовский закрывает дверь прямо перед носом женщины преклонного возраста. На ее руках сверкают безвкусные украшения, на голове – яркий, обшитый бисером, платок. Квартира Разумовских превратилась в бедлам. Они отгоняли экстрасенсов, цыган, фанатов народной медицины, горе-врачей. Приходили сами. Каждое утро, когда Волк, не до конца проснувшийся, выходил из дома – встречал лица многочисленных мошенников. Некоторых самостоятельно брал за плечи и выгонял из подъезда. Вечером он приходит на чай. Посреди комнаты стоит привычно огромный стол, скромно украшенный парой цветов с подоконника. На нем – чайник, тарелка конфет, бананы. Во главе сидит мать. — Спасибо, что навещаешь Сережу, — она пытается держаться. Голос ровный, осанка прямая. Она не смотрит прямо, только вниз, на свои руки. Все, что их держит – метка Олега. Она не почернела, не превратилась в известь. После смерти соулмейта метка на некоторое время угасает, теряет свою насыщенность. Метка на шее Олега все еще пестрела ярким, почти кровавым крестом. — Мы с мужем это очень ценим и… и хотели бы как-нибудь тебя отблагодарить? Только не знаем как. Если бы Сережа видел лицо своей матери, все понял бы. Понял бы ее бесконечную боль во время потери его сестры. Она, железная леди, привыкла пережимать эмоции змеей на шее. Она уверяла себя в стойкости, и все же с каждым годом стойкость этой женщины превращалась в развалившуюся каменную стену. Муж проводил свободное время у матери в больнице, единственный сын оказался в глубокой коме, чья причина так и осталась неизвестной. Елена Разумовская тускнела на глазах. — В сентябре, как сейчас, — она начинает тихо. — Он открывал окна настежь. Ему нравилась погода, которая… знаешь, такая не очень понятная. Ветреная. И все же немного солнечная. — Все будет хорошо, — Олег врал. — Сережа идет на поправку. — Он «идет на поправку» уже очень долго, — она улыбается. Вымученно. — В одно прекрасное утро его бедное сердечко перестанет биться. Олег отхлебывает чай. Черный, горький. Серый ненавидит такой чай. Он предпочитает слащавый зеленый, чтобы специфический вкус мыла перебивался подсластителями. — Когда вы писали сообщение, вы говорили, что хотите сделать какое-то предложение… — Да, — женщина кивает. — Я бы хотела перевести Сережу сюда, домой. Чтобы он был круглосуточно с нами. — Вам Аркадий предложил? Женщина отрицательно покачивает головой. — Нет, не он, — сжимает губы. — Мне самой так захотелось.