five - one

***

      Первый раз происходит, когда они в полицейском участке.       Сначала «с этим психом», брошенное от Сэма, затем «игра для пар» от психотерапевтки, из-за чего ему приходится напрячь желваки, чтобы не выругаться. «Чудесный» вопрос и колко-язвительная болтовня чуть ли не добивают его.       — И ещё ближе, — командует женщина.       Баки нужна вся его военная закалка, чтобы не отскочить от Уилсона, когда они раздвигают ноги. Ему не особо сложно сдерживаться, но, видимо, Уилсон тоже не особо рад их положению.       За игрой в гляделки они скрывают свои попытки сконцентрироваться.       — Джеймс, чем тебя раздражает Сэм?       В данный момент — это коленка Сэма между его ног. Его раздражает, что колено Сэма между его ног, и что его заставляют быть так близко к этому парню, который называет его психом и предъявляет за долгие изучающие взгляды, хотя сам не смог даже банально щит защитить от долбанных популистов политиков с чрезмерным чувством патриотизма.       Но больше всего, пока что, бесит колено.       И наглый, слегка надменный взгляд а-ля Что ты собираешься ещё такого сказать, что я не слышал от тебя?       Мысль, почему он пытается сконцентрироваться, чтобы не потерять всё своё лицо и не выдать с потрохами своё возбуждение, окончательно догоняет его к концу беседы. Внизу живота тяжело лежит ноющая боль от неудовлетворённой сдержанности, и уже начинает раздражать психотерапевтка.       — Прими тот факт, что я сделал так, как посчитал нужным, — это, вообще-то, и раздражало. Как и надменность.       Они с облегчением разъезжаются на стульях в разные стороны. Ощущение от тёплого паха, только что касающегося его колена, даже запоминать не хочется: стыдно, но чутьё подсказывает — Уилсон тоже напряжён не просто так.       Баки чуть погодя выходит из кабинета, заканчивая беседу с этой противной женщиной — закалённой войной солдаткой — и глазами ищет спину Уилсона, потому что им ещё и к Кэпу надо, но, сначала, он думает, у него есть примерно минуты три, чтобы обдумать стояк Сэма наедине с рукой.       Сэм стоит рядом с дверью, видимо, терпеливо ожидая Баки.       — Я хотел извинится, если...       А Баки оглядывается по сторонам и хватает рукой — той, что бионическая — за горло, прижимая к стене и прижимаясь близко-близко. Так близко, что стояки обоих соприкасаются.       — О, так ты тоже... — ему сильнее сжимает горло рука, так что он хрипит вместо слов. Ему не дают говорить — Зимний солдат запрещает.       Барнс берёт за запястье — за поворотом туалет. Кабинки там закрываются на крепкий замок, а дверцы уходят в самый пол и до потолка. Полицейский участок в Манхэттене, как же без качественных уборных.       Себя взять в руки не получается — пальцы правой руки, по крайней мере, трясутся, как от лихорадки. И Баки действительно лихорадит, потому что хочется кончиться-кончить-кончить, а пока что Сэм, теряя весь свой оптимизм, с нахмуренным лицом расстёгивает чужие и свои джинсы.       Сэм хотел извиниться — звучит неправдоподобно. Сэм хотел извиниться перед Баки — неправдоподобно в квадрате, даже в периоде. Но думать над этим нет сил — он стягивает с рук перчатки и вжимает Сэма в стенку кабинки.       Поцелуи в данной ситуации неуместны, как и гляделки или разговоры. Мысль о том, что Сэм прав — проскакивает, но Баки тут же забывает об этом. Сэм берёт его член в свою руку. Вот так просто — без этой «сэмовской» болтовни. Просто всё сам понимает и действует.       Баки берёт его член в свою руку. Не железную, всё же действуя и поступая из мизофобных, пренебрежительных побуждений. Сэм рядом шумно дышит, и Барнс сильнее прижимает его к двери, заставляя замолчать.       «Чудесное» желание начинает сбываться — Сэм действительно меньше болтает. Молчит и тяжело дышит.       И такой Сэм несомненно хорош: он рукой двигает медленно, слегка выкручивает кисть, и Бак из последних сил сдерживается, чтобы не слетела маска холодности. Почти на сухую это сложно, но он действует чуть быстрее, не в ритм Уилсону.       Тот издаёт сдавленный стон, а Баки чувствует, как на его члене сильнее сжимается чужая рука. Мужчина выдыхает через нос и упирается лбом в дверцу, почти носом касаясь плеча Сэма.       От Сэма пахнет сладким одеколоном, он всё ещё слегка шумный, но до невъебения профессионально дрочит: кроме того, что он выворачивает руку, он подстраивается под ритм Баки, он перенимает инициативу — он ведёт. И Баки от него тоже ведёт. Уилсон оказывается неподчиняемым, тогда как это он, Баки, является самым непредсказуемым и автономным.       Но его оказывается так легко подчинить.       И Сэму это удаётся, хотя и его способность сейчас действовать-думать-ходить-говорить стоит под большим знаком «вопрос», потому что Баки тоже знает своё дело.       Сто шесть лет — это, вообще-то, не приговор.       Он помнит какое-то копошение Сэма рядом — сейчас он является «ведущим» — и не помнит, как долго его трясло в оргазме. «Ведомый» Баки — что-то новое для этого мира, а в первую очередь для самого Баки, который жмурит глаза и не может справится с трясущимися коленками.       — Что ж, — начинает Сэм, когда они выходят из участка, — мне лучше.       Про «сеанс», или про то, что было после — непонятно.       — А мне хуже.       Рядом звучит мигалка.

***