Comatose

Дома сжирает новый рассвет, и мамы почему-то нет дома. Хотя по утрам она всегда делит завтрак с Шанем. Он и вспомнить не может, когда она брала себе ночные смены. За окнами почти красное зарево, за окнами пожар настоящий из лучей, которые пробираются в ещё сонные дома. Которые будят людей. И кто вообще придумал утром вставать? Ну точно ведь псих какой-то. Ну точно ведь ненормальный. И ему в противовес появился настоящий герой, который придумал кофе. Шань собирается быстро и выходит, даже не позавтракав. Есть отчего-то не хочется совсем, зато голова раскалывается. В виски точно ввинчивают ржавые гвозди, которые пронизывают болью. И солнечное утро никак с этим не вяжется. Шань, уже стоя перед школой, голову к небу запрокидывает, скалится солнцу злобно, чтобы светить так ярко перестало. Чтобы за тучами наконец спряталось, ведь, кажется, именно от него Шань себя так погано чувствует. Вот бы оно вообще с небосвода свалило к чёртовой матери. Шань голову опускает, по привычке выискивая глазами Тяня, с которым вчера пособачился. Который уже в толпе ребят стоит и смеётся громко. И Шань знает — наигранно. Он все оттенки его смеха знает. Он о нём зачем-то вообще слишком много знает. Больше этих, которые его плотным кольцом окружили, нарушая личное пространство. И Тяню плевать. Плевать, что девчонка из параллельного класса на него откровенно вешается, — вон, под руку его берет, а Тянь ей учтиво предплечье подставляет, чтобы ухватиться было удобнее. Тяню плевать, что Шань, мимо проходящий, это увидит всё. Плевать, ведь в сторону Шаня он лишь мельком смотрит, а потом взгляд задумчивый отводит. И что-то есть в этом взгляде болезненное. Что-то болью пропитанное настолько, что Тяню еле как удается маску на лице удержать. И ему плевать. Шаня он не заметить просто не мог. Он всегда за Шанем наблюдал. У него уже чуйка на Рыжего. Он чувствует, видит его везде, где бы Шань не был. Этот внутренний ориентир не сбить уже. Этот же внутренний ориентир и у Шаня есть. Шань тормозит у толпы ребят, поворачивается к Тяню, чтобы сказать ему, какой он всё-таки мудак. И не говорит. Просто смотрит на него, который упрямо делает вид, что всё прекрасно. Конечно прекрасно. Заебись ведь. Заебись при Шане с девчонкой обжиматься. Заебись ведь, так? Шань ведь именно из-за этого вчера с ним поссорился. Шань не хотел, чтобы их отношения наружу всплыли, если взаимные обжимания в темных углах и пустых классах можно так назвать. Шань не хотел, и Тянь делает вид, что его интересует эта девчонка. Симпатичная она на самом деле — в юбке коротенькой, с волосами распущенными и длинными, с глазами большими и полными надежд. Шань не хотел, чтобы о них кто-то узнал, и Тянь делает так, чтобы вся школа узнала о нём и девчонке этой. Шань хмыкает невесело, головой качает и дальше идёт. Потому что: да пошло оно всё на хуй. И Тянь и девчонка. Особенно Тянь. И начхать, что это заёбы Шаня к этому привели. Но не должно оно всё вот так быть. Вот так, когда Тянь его около ворот не встречает и руку по привычке на плечо не закидывает. Для всех это лишь дружеские проявления, и лишь для них двоих — это особенное приветствие, которое продолжается в классе биологии, в котором никого в первый урок не бывает. Продолжается поцелуями жаркими, яростными и кусачими. А сегодня Шань проходит мимо, и Тянь игнорирует его. Заебись, чё. Девчонки важнее. Толпа ребят, которые лишь одну сторону Тяня знают, важнее. Шань нервно дёргает сумку на плече, когда в класс проходит и на своё место садится. Происходящее на уроке даже не улавливает. Зато улавливает, как Тянь свинтил с уроков и курит без остановки — его отсюда из окна хорошо видно. Прислонился к стене спиной устало, голову опустил низко совсем. На себя не похож он совсем. Потому что даже затягиваться забывает, а сигарета в его руке тихо тлеет, осыпаясь пеплом, который тут же ветер подхватывает. Сам Тянь сейчас немного на этот пепел похож. Тоже осыпается и подхватить его некому. Шань же тут, в классе. И чёрт бы задрал это чувство ответственности проклятое, из-за которого Шань сгребает сумку, комкано перед мистером Бо извиняется и выносит себя из класса. Потому что он единственный, кто Тяня подхватить может. Ветер его не удержит — тяжёлый ведь. А Шань ему вчера так много слов ненужных наговорил. От усталости, от нервяка, от жизни этой непонятной, которая началась с приходом Тяня. Именно жизнь началась. А раньше ведь — Шань, проходя мимо лазарета, усмехается, — вместо мелочи в карманах сжимал кулаки и кидался на каждого, кто косо посмотрит. Просто так. Потому что защитная реакция быстрее мыслей. Потому что инстинкты своё брали и заставляли бороться с этим миром враждебным. А потом случился Тянь. И с ним ни кулаки не помогли, ни оскалы зверские. Ничего не помогло и он как-то в жизнь-борьбу Шаня просочился. И дал понять, что бороться иногда совсем не обязательно. Что мир не так враждебен, как кажется. Показал совершенно новую реальность, в которой Шань до сих пор теряется. И не бороться, оказывается, так здорово. Не сбивать костяшки в кровь, не ходить с этими стрёмными пластырями на роже. Понимать, что тебя принимают такого — к нормальной жизни не приученного — так, блядь, здорово. И Тянь пришел в тот самый момент, когда Шань бороться уже устал, когда сил уже не было совсем. Пришел — и просто остался. И просто принял. Без слов, без оправданий, без разговоров о трудном детстве — просто остался. Наверное, именно это сейчас Шаня к нему несёт. Шань ведь тогда тоже осыпался, почти не осталось его, борьба все силы отнимала. И Тянь поймал его. Не дал развеяться по ветру окончательно. Не дал скатиться в пропасть, из которой не выбраться. А сейчас очередь Шаня его подхватывать и не давать развалиться кусками гранитными, острыми, о которые только и можно, что раниться. Потому что Шань сложный. А Тянь ещё сложнее. Потому что то, что между ними — сложно в ёбаной прогрессии. И к сложностям Шань приучен с детства. Кого-то жизнь с детства учит доверять миру, а Шаня она уже в том далёком возрасте с ног на спину опрокинула и била всеми подручными. И бить не переставала. И в этом был её смысл. Смыслом Шаня было выживание. И как-то незаметно смыслом стал и Тянь, чёрт бы его задрал. Шань проходит мимо той самой девчонки, которая делится со своей подругой о том, какой Тянь классный. И руки у него сильные, видела? А пахнет от него как отпадно, чувствовала? И голос его такой низкий, вот это да! Шань губу от злости закусывает. О да, знает о руках его сильных, которые в моменты растянутые только на двоих очень нежными бывают. Знает он о запахе, с которого крышу напрочь сносит. Знает он о голосе, который в дурмане становится хуже запаха, хуже рук — въёбывающим. Знает и идёт туда, где руки, запах, голос. К Тяню идёт, сам себя за это проклиная. Потому что Шаню не всё равно. На курилке нет никого. И тихо тут совсем. Только ветер осенний, уже прохладный, зелёную листву шёпотом вынуждает разразиться. Тут, в тени, холод стоит. Холод от Тяня исходит. Он совсем убитым выглядит. Это не Тянь — это другой кто-то. Кто-то, кто не спал все вечности. Кто-то, у кого угольные синяки под глазами прикрытыми от усталости. Тянь так привычно привалился к стене, подпирая её спиной. Между пальцами зажата сигарета, наполовину скуренная. Он её к губам обессиленно подносит, затягивается долго, крепко, до того, что Шань слышит, как уголёк жрёт бумагу и табак. До того, что Шань чувствует, как его лёгкие горят этим дымом, как им раздирает глотку. Шаня раздирает паскудным беспокойством, а головная боль лишь усиливается от запаха табака. Он не хочет нарушать этот мир Тяня, где он один совсем. Где все маски сброшены. Где ему зачем-то больно так, что Шань футболку на груди собственной комкает, точно их сердца связаны. Точно оно у них одно на двоих, и оно болит-болит-болит, кровоточит. Его ранили сильно. В нём разрез глубокий. В нём пиздец настоящий. Шань горло прочищает, прежде чем сказать, за ворот футболки хватается, ногтем корябает по шву внутреннему. — Слышь, какого хера происходит? — собственный голос наждачной по перепонкам. Скрипучий он какой-то. Тяжёлый он какой-то. Неправильный. И вопрос тут этот ни к чему. Ведь нужно только к Тяню подойти и не позволить ему осыпаться пеплом. А то его совсем не останется. А он Шаню нужен. Очень. Тянь на секунду веки приоткрывает, невидящим взглядом сквозь Шаня смотрит. Взглядом дочерта пустым. Взглядом дочерта заёбанным. Взглядом дочерта больным, простуженным. Как будто и не было того веселого Тяня, на которого та девчонка вешалась. Как будто того — на этого заменили. На сломанного совсем. На сдавшегося. На того, кто бороться устал и руки почти уже опустил. — У меня блядски болит голова, так что давай без этого. — Шань ближе подходит, потирая виски. И уже снова сказать что-то хочет, как мимо него проносится Цзянь. Взъерошенный весь. Живой такой, что в этом месте он смотрится совершенно бессмысленно. Тут тьма. Тут пустота, которая всё живое пожирает. И его сожрёт, если он не уйдет. Шань ему рукой в приветствие машет, но тот его точно не видит совсем. Он только выдыхает шумно и волосы за ухо убирает. Останавливается напротив Тяня и говорит. Говорит осторожно, точно своим звонким голосом Тяня совсем доломать может. Говорит: — Я знал, что найду тебя тут. — руки за спиной сцепляет. И как-то виновато на Тяня осмотрит, который наконец глаза открывает, косится на него лениво, бычок о стену тушит и тут же за новой сигаретой в карман лезет. — Разумно. От меня что-то нужно? — голос у него ровный. Слишком ровный. Слишком наигранный. Слишком изъеденный одной из его идеальных масок. Шань хмурится, слушая их разговор, и его всё не покидает ощущение, что он подслушивает то, что слышать ему не надо. Что не для него вовсе. Но он тут. И его почему-то игнорируют. Его не замечают. Словно и нет его. И не было никогда. — Ты. Живой ты — нужен, Тянь. — отвечает Цзянь. И это больше не тот весёлый паренёк, который дурачиться любит. Это серьезный кто-то, кто ни разу не Цзянь. Возможно, зона тут аномальная, в которой все маски опадают. У Цзяня взгляд колким становится, пронизывающим. Он таким один лишь раз был, когда Шань с Чжэнси подрался. Когда камень в руке и кровь на виске. Когда страшно до одури было. Вот тогда Цзянь так же смотрел. По-настоящему. Без масок. С холодной расчётливостью и презрением. Только сейчас в нём презрения нет. Он от беспокойства захлёбывается, он не жестикулируют привычно. Он на Тяня смотрит с ебаным отчаянием, которое в холоде радужки светлой плещется. — Похоже на то, что я жив? — Тянь скептически бровь приподнимает и руки разводит. Вот, мол, смотри: ни жив, ни мёртв. Шань уже ничерта не понимает. Шань просто немо наблюдает. Шань хотел бы сказать что-нибудь, но слова комьями липкими в глотке стрянут. И выхаркать их не получается, потому что стоит начать, как пойдут лишь комья крови. — Ты даже на тень свою не похож. Тянь, если ты хочешь об этом поговорить… — Цзянь устало лоб потирает. Цзянь говорит тихо совсем. И чтобы его расслышать приходится напрячься. Тянь тоже мгновенно напрягается, каменеет. Тянь челюсти сжимает до хруста. Морщится болезненно и снова затяжку долгую делает. — О чём, Цзянь? О Шане? Конечно, давай. — произносит он наигранно-весёлым тоном. — Давай поговорим, Цзянь И. Давай поговорим о том, что он умирает. Давай. Чего умолк, м? — голос его ломается, ржавеет, раскалывается. — Давай поговорим, ну! Давай о Шане, которого я с каждым днём теряю, блядь! Давай, Цзянь, давай поговорим! Это больше на истерику похоже. На ту самую, когда держать что-то в себе уже сил больше нет. Когда прорывает плотину. Но Тянь держится. Из последних сил держится, кулаки сжимает, дышит часто и загнанно. Тянь снова рассыпается, только теперь Шань за этим наблюдает не издали. Ветер его волосы сбивает на бок. Ветер слова его острыми лезвиями Шаню под кожу загоняет. Сказанное так долго до Шаня доходит. Он нить теряет, себя теряет, а голова, черт возьми, болит всё сильнее. Череп по швам расходится, а мозг в нём пухнет от ввинченных в него гвоздей ржавых. — Я не о том, Тянь. Шансы ещё есть. Ты думаешь, нам без него заебись как живётся? Но если… — Цзянь запинается, выругивается тихо и продолжает уже более уверенно. — Когда он очнётся, кого он перед собой увидит? Ему нужен ты, а не твоя тень. Шань выдыхает шумно. И понять не может, что за чушь эти двое несут. Какого хрена это похоже на хорошую игру в плохой драме. Почему тут слишком всё серьёзно. Почему эти двое пылью разлетаются и не видят, что Шань тут. Рядом. А говорят так, словно он далеко. Далеко-далеко-далеко. — Я и так постоянно с ним. Цзянь, я спать не могу. У меня вот тут, Цзянь, болит так сильно. — Тянь себя кулаком по груди гулко бьёт, шипит сквозь зубы зло, ломается окончательно и съезжает по стене вниз. — Задыхаюсь без него. И вправду задыхается. Сигарета из пальцев его на землю пыльную валится, а руки тут же в волосы вплетаются. И он ломается-ломается-ломается. Он дышит так часто и шумно. Губы облизывает пересохшие и взгляд исподлобья на Цзяня поднимает. Взгляд, в котором ебаный ад развернулся. В котором разруха, как после атомного взрыва. В котором расколов так много, что их уже не перекрыть ничем. Шань подошёл бы к нему, но ноги к земле этой чёртовой пыльной приросли. Голос пропал. Сам Шань для них пропал. Он цепенеет с каждой секундой всё больше. Его сковывает цепями стальными, а на шее удавка затягивается. — Тянь. Просто… блядь, просто хочешь пока пожить у меня? Я не могу тебя оставлять в таком состоянии. — Цзянь растерянно оглядывается, губу закусывает, с ноги на ногу переминается. Глаза прикрывает, головой отрицательно качает и выдыхает. Выдыхает отчаянно так. Выдыхает боль всю свою, которой и Тяня сейчас кроет основательно. Потому что руки у Тяня мелкой дрожью исходятся. Потому что он сгибается, голову опускает низко совсем. Потому что он говорит тихо совсем, на срыве, на изломе: — Я ничего не хочу. Я хочу чтобы он просто был рядом, как раньше. Я подыхаю. Шань пытается хоть руку к нему протянуть, но не может пошевелиться, блядь. Его сковало. Его тут удерживает лишь Тянь, который сломанный. Которому, он, Шань, нужен. Который бред несёт. О нем, о Шане. Говорит так, словно его тут нет. Говорит так, словно теряет его. И боль эта в голове — заставляет теряться совсем. Из-за неё ничерта не понятно. — Я вижу. Если тебе что-то понадобится — я рядом. Просто знай это. И не сдавайся ради него, хорошо? Ради него. — Цзянь еле его плеча пальцами касается и отходит. Останавливается, точно ещё что-то сказать хочет, а потом губу закусывает, выдыхает шумно и дальше идёт. Дальше. Сквозь Шаня. И Шаня болью этой накрывает основательно, потому что перед глазами всё стерильно белое. Потому что он в палате. Шань сглатывает шумно и смотрит. На себя смотрит. На себя, проводами обмотанного. На себя, который на койке больничной лежит. У которого голова бинтами, сквозь которые кровь проступает — смотрит. И все слова пулями разрывными в сердце оказываются. Оказывается, он умирает.