Comatose

В ночи город совсем другим выглядит. Его с высоты рассматривать всегда интересно, уткнувшись лбом в холодное стекло. Смотреть на вены дорог, которые расчерчены красным и жёлтым от сигнальных огней машин, которые совсем крошечными кажутся. Смотреть на высотки, которые утопают во тьме и лишь теплый лимонный выдаёт их бесконечными окнами. В ночи всё по-другому выглядит. В ночи расслабиться можно и себя отпустить. Отпустить настолько, чтобы тьма просочилась в студию. Под кожу просочилась. И осталась там уже навсегда. Потому что кроме тьмы у Тяня ничерта не осталось. Лишь она и пустые стены студии. Оглушающая пустота внутри. Там гул ужасный. Там вой нечеловеческий по Шаню-Шаню-Шаню. Там демоны все по нему воют, отпустить его отказываются. И Тянь отпустить его тоже отказывается. Он жить пытается, но не получается жить эту жизнь без него. Она не живётся нихрена. Она застыла, остановилась, оцепенела. И Тянь топчется на одном месте, не в силах идти дальше. Потому что без Шаня идти куда-то вообще бессмысленно. Это кажется неправильным. Это кажется страшным очень. Потому что тьма с каждым днём всё острее в грудине ощущается, а осветить её некому. Её Шань освещал собой. Теперь остались лишь отголоски воспоминаний. Тоже теплые, тоже светлые, но не настолько, чтобы идти с ними вперёд. Настолько, чтобы ещё сильнее себя под землю закопать и остаться на месте. Потому что, кажется, если Тянь хоть шаг сделает — лишится и воспоминаний о Шане. А этого допустить никак нельзя. Он лишь видимость создаёт для всех, что в порядке всё. Но нихрена не в порядке. Он не в порядке, блядь. — Уверен, что не хочешь с нами? — Цзянь улыбается ему, как всегда вроде бы, останавливаясь около кофейни, куда все и собирались. И если бы он Цзяня не знал — решил, что эта улыбка искренняя и лучистая. Но Цзяня он знает. И знает, что за улыбкой этой недели — таких же, как у него — ночей бессонных. За улыбкой этой беспокойство мрачное. За улыбкой этой Цзянь прячет себя настоящего. Себя отрешённого и холодного для этого мира. Чжэнси тоже это замечает и даже руку ему на плечо закидывает. Он ведь знает, что Цзянь тактильный, ему прикосновения очень нужны. Ему поддержка нужна. Очень. Как и Тяню, которого они в покое всё не оставляют, следуют по пятам, как будто Тянь без них не выживет совсем. И правы они. Не выжил бы. Сдался совсем. Но на сегодня достаточно друзей. Тяню пора на встречу с тьмой, с пустотой. Они ведь ждут его. Всегда ждут. Единственные — ждут. А он ждёт Шаня. — Я думала, ты ещё немного побудешь с нами, так не честно! — Джу Аи недовольно на Тяня осмотрит, поджав пухлые губы, которые поблескивают яркой помадой в свете бесконечных фонарей, которыми усеян тротуар. Она тут только из-за Тяня. Она не упускает возможности его руки коснуться, мимолётно задеть его пальцы своими, отчего Тяня передёргивает внутренне. От чего тошнота к глотке подкатывает и он отшатывается от неё. Она из класса параллельного. Популярная и красивая. Очень красивая. Она в Тяне заинтересована. А он заинтересован в том, чтобы свалить отсюда подальше. — Мне пора. — отвечает Тянь, делая шаг назад, и морщится от того, как паскудно скрипят шины по асфальту у мимо проезжающей машины. У него только и получается, что делать шаги назад. К своему прошлому. Туда, где Шань в порядке. Где Шань с ним. Как всегда грубый. Как всегда тёплый и родной. Как всегда рядом. Господи, рядом-рядом-рядом. Он нужен тут. Он нужен сейчас. Он просто нужен всегда. Но он не слышит — лежит на койке больничной мертвенно-бледный. С головой перемотанной, где из-под бинтов рыжина волос отросших видна. Где проводов много. Где в его вены вечно лекарства литрами вливают. Где врачи от него не отходят — Тянь об этом позаботился. Это единственное, что он контролировать может. Это единственное, что он для Шаня сейчас сделать может. Его единственный свет. Его единственный. — Я думала, ты меня проводишь после того, как кофе выпьем. — Аи головой легонько кивает, за Тяня словно соглашаясь. У неё ресницы такие длинные, густые, темные, тушью выкрашенные. У неё юбка короче положенного и ноги ровные, длинные. Она хорошая девушка. И как любая хорошая девушка, она обязательно позовёт Тяня зайти к ней, если он проводит её. А он, как любой хороший парень, должен будет согласиться. Такие как Аи не терпят отказов. Она слишком вниманием избалована. Она слишком мило улыбается, и на её щеках выступают ямочки. Она слишком не догадывается, что Тяню поебать на юбки короткие, на волосы длинные и шелковистые, на улыбки её рафинированные, милые. Тянь болен уже давно. Вирус опасный ведь весь мир охватил. Вирус опасный, который Тяню Шаня в сердце самое вшил. Любовью этот вирус называют. И если уж им заболел, то это финиш. И всё уже. Уже не вылечиться. Тянь головой качает и тоже ей улыбается мягко. Одной из тех улыбок, которые фальшью пронизаны. Но Аи не замечает фальши. Аи не замечает, что Тянь внутри еле себя держит. Ещё немного, и разойдется по швам. Он весь Шанем сшит. И нити эти уже изношены. Нити тонкие, порвутся вот-вот. — Ты будешь в порядке? — не выдерживает Цзянь, когда Тянь уже разворачивается, чтобы уйти. Они ведь просто по городу бродили. Бесцельно. И каждый делал вид, что всё хорошо. Но такие прогулки всегда заканчиваются тем, что кто-то из них ломается. Сегодня — сломался Цзянь. Тянь поворачивается, смотрит на него в упор. Чтобы глаза в глаза сквозь толпу прохожих, которым он пройти не даёт. На которых ему плевать основательно. Глаза прикрывает: не буду, Цзянь И. Никогда не буду, пока Шань в порядке не будет. Цзянь без слов его понимает. Цзянь телефоном ему машет: я всегда на связи. В любое время. И Тянь это знает. В моменты, когда внутренний вой оглушал окончательно, а нити внутри паскудно болью скручивали — он не выдерживал. Набирал Цзяню и молча слушал его. Молча, потому что ком в глотке и слова произнести не давал. Цзянь научился слышать его без слов. Тянь научился молчанием передавать самое важное, больное, пожирающее изнутри. Тянь глаза открывает, взмахивает рукой на прощание и поворачивается, сбрасывая эту блядскую маску. Сбрасывая с себя улыбки наигранные и фальшь-фальшь-фальшь. Перед ним город фонарями освещенный, красивый и живой. И он один в нём мертвый внутри. Он наизнанку. Лица прохожих смазываются отчего-то. Тянь ни одного различить не может. Он бредёт туда, куда больше всего сейчас тянет. Он бредёт, следуя внутреннему ориентиру. Останавливает в проулке, где нет никого. Где только гниль от баков мусорных стекает по асфальту уродливой лужей, ловя отражения лимонно-желтого. Скудного, который из окон, что выше. В нём та же гниль, которую не выхаркать никак. В нём бо́льшая часть его самого умирает медленно и мучительно. Тянь прислоняется спиной к холодной стене, потому что ноги подкашивает. Потому что его ознобом пробивает. Потому что не нужно больше притворяться живым. Руки тремором заходятся, и Тянь чуть не роняет пачку сигарет. Новую абсолютно. Он упаковку зубами вскрывает, пока его вскрывает внутри наживую. Пока его выламывает мыслями о Шане. О лучшем, что с ним в жизни случалось. О своем кошмаре ночном. О кошмаре, где крови много, где крик Тяня заглушает сигналящие машины. О кошмаре, где у него на руках Шань. А у Шаня из уголка рта скатываются капельки крови. И она везде. Она на одежде Тяня, на руках Тяня, на асфальте. И она Шаня-Шаня-Шаня. И её много так так. И от этого страшно так. У Тяня на подкорке высечено его лицо бледное, кровь, и глаза его — великолепные, янтарные, умопомрачительные, — закатывающиеся. Тянь просил, умолял, вымаливал, чтобы Шань только глаза не закрывал. Чтобы дышал только. Чтобы жил только. Тянь кричал на врачей скорой помощи. Угрожал, проклинал, убивался. Тянь молился впервые в жизни кому-то там наверху: умоляю, пусть он живёт. Забери меня, не его не-его-не-его-не-его. Только не его. Я готов в аду гореть, только пусть он глаза откроет, пусть жить будет. Жить-жить-жить. Он ДОЛЖЕН жить, он ОБЯЗАН. Забери меня — не его. Господи, блядь, пожалуйста! Наверху его никто не слышал. Наверху небо было белое, облаками всё затянутое. И может, это облака виноваты. Может, из-за них наверху криков Тяня не услышали. Наверху сигнал не ловил. А Тянь в палате сидел и выл страшно, голосом нечеловеческим. Тяня выламывало, перемалывало, убивало. Палатой этой стерильно-белой. Проводами этими. И словами врачей: кома. И это было хуже удара под дых. Хуже всего, что уже Тянь пережил. И он думал об одном: я не должен пережить тебя, Шань. Тяня выплёвывает в реальность, где он с трясущимися руками сигарету поджечь не может. Где он спиной стену подпирает и если не эта стена — упал бы давно. Спину холодом обдаёт. А Тянь смаргивает наваждение, которое на подкорке заевшей плёнкой. Которое в нём высечено навсегда. Которого он боится. В котором он остался, ведь там жизнь его остановилась. Ведь там Шань. И его кровь на руках Тяня. Бурая. Железом пахнет. Тянь сплёвывает на асфальт слюну вязкую и ещё раз пробует сигарету поджечь треморными руками. Где-то в застенках сердца всё ещё слышен вой. Он не прекращается. Он уже месяц Тяня мучает, покоя не даёт. Уже месяц. Ровно месяц без Шаня. И без него — как в аду. Без него невозможно. Без него всё, что раньше казалось хорошим, теперь безликое, блёклое и тоже не живое. Без него дышать не получается совсем. Поэтому Тянь дышит дымом, который убивает его снова и снова. И время тянется мучительно медленно. Тянь поднимает глаза к небу. Там, где звёзды видны, где луна почти полная. — Верни мне его. Просто верни. — шепчет губами одними — всё равно не услышат. Но он просить не устанет. Умолять, молить, вымаливать. Пока есть надежда, пока есть хоть малейший шанс — он не остановится. С третьей попытки выходит вдохнуть дым, который царапает глотку, заполняет лёгкие, лижет их изнутри пожаром. С третьей попытки удается дышать. Тянь отшатывается от стены и идёт дальше. Уже в другую сторону. Ведь ноги несли его к больнице. Ко второму дому, где он слишком много времени провел — месяц. У кровати Шаня. Держа его за руку. А та холодная. Он дыханием её грел, руками отогревал. И ничего. Всё равно холодная. Он чувствует, что его снова окунает в воспоминания, трясёт головой и чуть ли не сносит парнишку, который раздает буклеты. Извиняется сбито и на автомате берёт у него из рук парочку. Даже не читает что там — так в карман кожаной куртки и запихивает, комкает. И продолжает идти шатко. Люди на него оглядываются, шепчут, что он пьянь. И не знают, не догадываются, не понимают, что он просто неживой. Просто так бывает, когда ты не в порядке. Просто так бывает, когда смысл жизни ускользает. Просто так бывает, когда нет рядом Шаня. Тянь проёбывает момент, когда уже дома оказывается. Он оглядывается, хмурясь, и находит себя на кухне, рядом с кофемашиной, которая уже выплёвывает крепкий напиток в чашку. Как всегда без сахара. Как всегда без сливок. Как всегда горячий и горький. Свет везде погашен и студию освещают лишь огни города. Он вернулся туда, где его ждала оглушающая пустота. Тянь разминает шею и отходит от столешницы. Потому что с какого-то чёрта даже куртку не снял. Стягивает её устало и бросает на диван. Трёт лицо руками, автоматически втягивая носом воздух. Ловит запах и немного успокаивается, когда не обнаруживает на ладонях крови. Потому что, кажется, она не смылась водой. Кажется, она навсегда на руках и на одежде. Впиталась. Под кожу, как тьма, проникла. И уже навсегда в Тяне, как и сам Шань. Тянь подходит к небольшой коробочке, которая прямо на журнальном столе стоит. Которую он поклялся себе не открывать и даже не вытаскивать. Но удержать себя не может. В ней слишком много Шаня, чтобы не вспоминать о ней ежесекундно. Он открывает её осторожно. Выуживает единственную фотографию, которую успел распечатать. Устало валится на диван и ввинчивает взгляд в клочок бумаги. Такой хрупкий и ценный, что он пальцами по изображению мажет, еле касаясь. Потому что там Шань. Спокойный и умиротворённый. И живой-живой-живой. — Шань, пожалуйста, — слова сами скулежом вырываются из глотки, — пожалуйста, выживи. Ты же боролся всегда. Ты же умеешь, ты же сможешь, черт возьми, Шань. Не заставляй меня следовать за тобой туда, потому что я не уверен, что в рай попаду, слышишь? Единственное в чём Тянь уверен — он последует за Шанем. Куда бы не ушёл, где бы не не был — Тянь последует за ним, слепо, почти на ощупь. Даже на другую сторону. Потому что Шань его путеводная. Потому что сердце пропускает удары о нём лишь. Потому что Тянь уже месяц ёбаной тахикардией захлёбывается. А сейчас и вовсе задыхается — ком в горле на кадык нещадно давит. И глаза печёт, а горячее уже по щекам скатывается. Куда угодно за своей путеводной. Даже на тот свет. Если свой личный свет есть лишь там — Тянь последует за ним.