Comatose

Писк аппарата оглушает. Писк протяжный — не как всегда. Писк, который страхом окутывает с головы до пят. Липким, от которого тело тут же в холодный пот бросает. Мерзким, потому что Шань привык своим страхам в глаза смотреть, но этот... Этот отличается от того, что Шань вообще когда-либо испытывал. Этот накатывает тошнотой. От этого хочется завопить долго и протяжно, но он хватает за глотку оцепенением. От этого ком в горле такой, что даже дышать трудно. Дышать почти невозможно. Потому что на реанимационном аппарате одна протяжная линия. На аппарате не видно сердечного ритма. Шаня утянуло в палату против воли. Утянуло и впечатало в стену. Он даже пошевелиться не может. Оцепенение наваливается с каждой секундой сильнее, и Шань только и может, что безнадежно наблюдать. За тем, как врачи врываются в палату. Кричат что-то. За тем, как медсёстры вкалывают ему в вены препараты с непроизносимым названием. За тем, как мужик средних лет вспарывает на его груди больничную рубаху ножницами. За тем, как остальные уже щедро смазывают голубоватым гелем электроды дефибриллятора, который экстренно закатили в палату. Шань наблюдает за тем, как он умирает. Говорят, что ожидание смерти — хуже самой смерти. Впервые в жизни Шань согласен с тем, что говорят. Впервые ему настолько безнадежно страшно. Настолько, что он открывает рот в безмолвном крике. Настолько, что время замедляется. Настолько, что врачи и медсестры двигаются, словно в замедленной съёмке, а в дверном проёме появляются они. Их двое всего. Но, господи, Шань даже в кошмарах такого не видел. Ни в фильмах страшных, от которых вздрагиваешь и покрываешься мурашками. Ни в книгах. Нигде и никогда. Потому что они — высоченные, с конечностями длинными. Потому что один в белых тряпках, а второй — в черных. И кто страшнее — сказать невозможно. Ведь у белого челюсти нижней нет. Она вырвана с мясом, ему всю одежду кровью залило и язык... господи-боже, — язык мертвенно повис бесполезной мышцей. У черного на руках цепи самые настоящие, где на концах — крюки, с которых свисают ошмётки явно чужой кожи. Страх молниеносно проносится по телу, вынуждая сердце в глотке забиться. Вынуждая Шаня широко глаза распахнуть и смотреть-смотреть-смотреть. Потому ничего он больше сделать не может. Его к стене пригвоздило. Он даже закричать не может. Отогнать их не может. Вырваться и убежать. А они подходят медленно. И не просто подходят — точно по воздуху плывут. Их всего двое. А Шань и с большим количеством дрался. Шань против целой толпы в одиночку стоял. Но даже тогда не было такой безнадёги. Бежать тут некуда. Бежать невозможно. Сбежать очень хочется. Но и пальцем не пошевелить. Даже моргать трудно. Не смотреть на них — трудно. Как сквозь плотную толщу воды прорывается взбесившийся аппарат, который из полного нуля по сердечному ритму сбился в триста ударов в минуту. Порывается звонкий голос молодой совсем медсестрички: — Разряд! Гул дефибриллятора нарастает, кроет писком. А они приближаются. Они плывут по воздуху зачем-то медленно. Они рытвинами угольными вместо глаз Шаня сверлят. Они людей вокруг вообще не замечают. Точно люди не важны для них совсем. Подумаешь, копошатся себе, пытаясь тело Шаня оживить. А у него, судя по выкрикам доктора, фибрилляция предсердий. И знать бы ещё что это за херня. Только вот Шань не знает. И впервые в жизни — не знает что делать. Говорят, что человек приходит в эту жизнь один. Один из неё и уходит. И знал бы тот, кто сказал это, как отчаянно не хочется умирать в одиночестве. Знал бы этот кто-то, что секунды тянутся мучительно-медленно. Знал бы этот кто-то, что умирать вообще так страшно. Шань пытается хотя бы вдох сделать. Но грудную клетку сковало сталью. Сковало настолько, что дыхание спирает безнадежно. А стражи уже близко совсем. Они собою почти подпирают. От них могильной землёй несёт. Влажной, сырой. От них холодом веет зверским. Черный цепями звенит — на руку их наматывает. Белый и вовсе тянется к Шаню ладонью крупной. Ладонью в ссохшейся крови. Ладонью, испещренной морщинами. Ладонью, от которой разит кислым железом. От них спрятаться хочется хотя бы у себя в голове, прикрыв глаза. И Шань с усилием воли зажмуривается, жалеет, что так и не удалось голову отвернуть. Не смотреть на них. Не смотреть. А потом... Потом чужим голосом под дых бьёт и Шань резко глаза распахивает. Чужим голосом пронзает: — Не трожьте его! — голос сильный. Голос хриплый. Голос, уже родным стать успевший. Шань с ужасом смотрит на Цао Чан, которая в дверном проёме застыла. Она боится, до взгляда безумием охваченного. До дрожи в таком маленьком и хрупком теле. Боится до хрипов, которые вместо сбитого дыхания с губ срываются. Боится и кричит, когда вперёд бежит. Когда за подол длинной одежды стража черного хватает и тянет его на себя. Тянет изо всех сил. А на глазах её слезы выступают. На глазах её — друг умирает, потому что медсестра снова выкрикивает: — Фибрилляция усиливается! Ещё! Разряд! Палату заполняет едким запахом разряженного тока. Палату заполняет гул, от которого хочется уши руками закрыть. Палату заполняет ядовитой горечью лекарств, которые продолжают Шаню в вены вливать. Черный страж прекращает цепь на руку наматывать, оборачивается на Цао Чан, которая воет истошно и подол на себя стаскивает ручками маленькими. Ручками пухлыми. Ручками, которыми невозможно такое огромное существо остановить. Цепи спадают вниз, звеня крюками, что на концах болтаются. А потом всё быстро происходит. Страж черный быстро руку поднимает, и цепи сплетаются на теле Цао Чан, которая кричит уже от боли. Кричит так, что в глазах мутнеет, а грудь на живую раздирает её голосом. Шань дёргается вперёд, но его тут же впечатывает обратно в стену сильной ладонью белого стража, который голову на бок склоняет. У которого язык непомерно длинный — безжизненно болтается, окропляя кровью белую ткань. У которого силищи столько, что Шаню ребра дробит этой давящей болью. И липкий ужас комьями в глотке собирается. — Не забирайте его! Заберите меня! — Цао Чан на колени глухо валится, кривится, связанная стальной цепью, которая кожу рвёт натурально. Она кровью истекает. Она бороться не перестает. И докричаться до стражей пытается. Трепыхается, силясь освободиться, точно не замечает, как в её тело хрупкое сталь лишь сильнее врезается. Уже под кожу. Уже в мышцы. А Шань ей даже помочь не может. И вот это — действительно безнадежно. Это хуже того, что с ним вообще сделать могли. Эта обречённость скулежом из глотки вырывается. И за глотку Шаня тут же перехватывает рука стража белого — давит, отрывая его ноги от пола. Внутри него хрустом трахея трещит. Внутри него — ебаное отчаяние. Внутри понимание ясное: это конец. Потому что кровь в висках гулко отбивает удары утихающего сердца. Потому что слюна вязкая из уголка рта стекает, ведь её сглотнуть невозможно. Потому что приступ удушья кашлем разрывает. Потому что Шань уже ничерта не видит, ведь перед глазами черные дыры разворачиваются. Он только слышит испуганный голос медсестры: без изменений. Он только слышит истошный вопль Цао Чан. Он в темень проваливается, так и не успев глотнуть воздуха последний раз. Он чувствует, как жизнь ускользает. И умирать это не страшно. Умирать не... Страшно. *** По ту сторону нет ничего. По ту сторону тишина глухая. По ту сторону темень, которую режет рассеянный синий. По ту сторону ничего не изменилось. По ту сторону всё та же палата. Шань вдыхает. И дышать отчего-то получается. Краем сознания он понимает: оказывается, мёртвые тоже дышат. Шань подняться пытается, но чувствует острую пронизывающую боль, что через макушку прошивает вплоть до лопаток. Стонет задушенно, шипит от боли, втягивая воздух сквозь зубы. Чувствует на своей руке — чужую. И каменеет. Скашивает взгляд и совсем теряется. Напротив него сидит женщина, которую в полутьме разглядеть не получается. Взлохмаченная вся. Уставшая. В темени только её глаза от чего-то ярко отсвечивают. — Тшшш. Лежи. — голос её громкий и слишком грубый по палате разносится. — Тебе нельзя вставать. Шань совсем ничерта не понимает. Ни кто она. Ни почему она рядом с ним сидит и вставать запрещает. Глотку саднит страшно. И пить очень хочется. — Цао Чан. — Шань хрипит, с трудом поворачивая голову в сторону. В ту, где Цао Чан от боли загибалась. В ту, где ее цепями сковало. В ту, где её на части разрывало. Где её убивали. Где кровь должны была остаться. Но пол начищенный до блеска. На полу ни капли алой нет. Там только салфетки использованные валяются. Рука, что на его предплечье — поглаживает мягко. А женщина произносит уже не так сурово : — Её больше нет. Она отдала свою жизнь за твою. Избавь меня от вопросов о том, как и почему. Ты же знаешь — у нечисти тоже есть сердце. Шань знает. Знает, что даже у нечисти есть сердце. Тем более у нечисти. И нечистью Цао Чан называть не хочется. Она не потеряла себя даже спустя сорок лет пустых и одиноких скитаний по миру теней. В первую очередь — она человек. И Шаню не нужно задавать этой странной женщине никаких вопросов. Он знает — почему. Ему страшно спрашивать как, потому что в ушах фантомным воем стоит её детский голос. Её боль. Осознание пробивает новым удушливым приступом: она действительно умерла. Её нет больше. Как нет и её страданий. И, возможно, — Шаню отчаянно хочется в это верить, — она сейчас там, с мамой. Она упокоенная. Она больше не будет бояться и плакать. Она не будет больше убивать себя — убивая других. Не будет больше с тоской убийственной палаты больничные оглядывать. В собственных глазах против воли наворачиваются слёзы. Её — эту маленькую пятилетнюю девочку — слишком мало оплакивали. Следом накрывает другим, уже более мощным осознанием. И Шань спрашивает хрипло, голосом севшим окончательно, голосом дрожащим: — Я жив? Женщина смотрит на него скептично, приподнимая тонкую бровь. Хмыкает насмешливо и произносит: — А ты что, помереть надеялся, мелкий засранец? — и говорит она с такой щемящей мягкостью, что Шань вздохом давится. Он жив. Действительно жив. Благодаря Цао Чан, которая жизнь свою — за его отдала. Которая боролась смело, даже в тот момент, когда ей самой было нестерпимо страшно. И Шань понимает: он никогда её не забудет. Выяснит, где она захоронена и каждую неделю будет приносить цветы к её могиле. Белые лилии. Потому что она такой же нежной, как этот цветок была. Потому что её память увековечить нужно. Потому что он ей жизнью обязан. Шань молчит долго, сглатывая ком в горле. Сглатывая слёзы, что с печалью и адской скорбью из него рвутся. Он не осознает ещё до конца, что выжить смог. Что не находится в мире теней. Что кошмар, который должен был стать концом, — стал его вторым шансом. Шань смаргивает соль с глаз. Смотрит на женщину, которая его внимательно разглядывает. — Кто вы? — он спрашивает первое, что приходит в голову. Морщится от боли, которая голову стальными обручами охватывает. И улыбается: жив, черт возьми. Жив. — Называй меня Лиджуан. Ну и шуму ты наделал. — она заботливо сметает с его лба отросшие пряди рыжих волос. — Из-за тебя я пропустила серию любимого сериала. И как прикажешь мне с этим поступать? Тон её немного обвиняющий, но он пронизанный тотальным спокойствием. Теплотой, которая от неё исходит. Она голову поворачивает и выжидающе на дверь смотрит. Шань хмурится — странная. Действительно странная. А потом дверь открывается тихо. Скрипит петлями и на пороге появляется фигура высокая, которую мягким светом из коридора заливает. Плечистая фигура. Родная-родная-родная. Шань снова встать порывается — туда, к нему. К тому, что дорого. К тому, о чём болело всё это время. К тому, ради которого выжил. Но чувствует мягкие толчок в грудь. И слышит голос, раскрошенный отчаянной надеждой: — Шань! Очнулся? — Тянь в два широких шага оказывается около больничной койки. Тянь задыхается. Захлебывается воздухом, открывает рот, точно сказать что-то хочет, но не может. А потом на колени падает и руку Шаня в свои ладони тёплые-тёплые-тёплые заключает. Бережно так. Аккуратно, точно боится повредить. Руки его дрожат. Весь он дрожит. В глазах его — безумие настоящее. В глазах испуг урывистый. В глазах счастье концентрированное. В глазах зарождается жизнь настоящая. Шань улыбается ему. Искренне. Чисто. Улыбается так, точно как хотел давно. Без хмурой складки у бровей. Без слов. Тем языком, который все понимают. — Сам не видишь? — ворчит Лиджуан и поднимается с кресла, руку опускает на плечо Тяня, хлопает его пару раз. — Пойду-ка я выпью кофе. Она усмехается и выходит. Все её движения — сплошная грация. Дверь она прикрывает так же тихо. И в палате снова полутьма. И запах Тяня. И сам Тянь тут. И это счастье невероятное, необъяснимое, всеобъемлющее. Это чистый восторг. — Шань... — Тянь облизывает пересохшие губы, касается его волос аккуратно. — Я думал, что навсегда тебя потеряю. Он склоняется, утыкаясь лбом в предплечье Шаня. Прижимается губами горячими, шероховатыми к коже. Целует мягко. Целует так, что у Шаня дыхание сбоит. Так, что Шань выдыхает шумно. — Я вернулся к тебе с того света. — Шань старается придать своему голосу спокойствия, но тот всё равно в нежность тотальную сбивается. — Теперь уж точно никуда от тебя не денусь. — Я не сказал тебе кое-что важное, Шань. Я тебя... — Тянь руку его своей сжимает. Дыханием дарит коже мурашки, ещё раз губами прижимается. Сглатывает шумно и только собирается сказать, как Шань его прерывает коротким смешком: — Я знаю, придурок. Я тебя тоже.