Comatose

Медиумы — странный народец. Тянь в них не верил никогда. А теперь вот сидит напротив одной из них и с долей скептицизма косится на госпожу Лиджуан, которая серьезно, господи-боже, с воздухом разговаривает. Видит каких-то девочек маленьких вместо Шаня. Тянь оборачивается, прослеживая её взгляд: за спиной, как и ожидалось, — пусто. Медиумы — странный народец, и даже если ты в них не веришь — один хер по спине мурашки расползаются до самого загривка от взгляда её пронизывающего, который воздух бороздит. Смотрит Тяню за спину, точно позади его стула стоит кто-то. Маленького роста. Ну потому что — неизведанное пугает, да. И неважно, какого это неизведанное роста в общем-то. Просто пугает и всё тут. До мурашек вполне реальных. И отрицания: да быть не может. Она просто поехавшая. Госпожа Лиджуан на Тяня даже внимания не обращает, трубку на столе слепо нашаривает, не моргая даже пялится в пустоту, затягивается медленно и плотный дым выпускает. Тишина давящей становится, тем более когда все, кто в комнатушке, — к ней прислушиваются. И Тяню кажется, что Лиджуан так и будет в тупую пустоту рассматривать, потому что проходит минута, две, за ней десять. Тянь поворачивается к Цзяню, который внимательно за женщиной наблюдает, и кажется, дышит через раз. Его на месте так долго — едва ли кто удержать может. Тяню тут по ходу одному неудобно. Дым полонит комнатушку, благовония туманят разум, тишина наваливается с каждой секундой на мышцы сталью, и голова тяжелеет. И что-то тут явно не так. Не так, потому что кроме Тяня все зависли, как в хорошо поставленной сценке. И вправду не дышат, не моргают, не двигаются. Тянь смаргивает, убеждая себя, что это всего лишь наваждение. Всего лишь игра разума. И каменеет, когда глаза его закрывают ладонями. Слишком знакомыми ладонями, чтобы их не узнать. Слишком тёплыми и родными, чтобы их осторожно не коснуться, задерживая дыхание. Грудную клетку распирает порывом обернуться, посмотреть, увидеть. Распирает внезапной нежностью, которую некому было дарить больше месяца. Распирает порывом эту нежность вложить в те ладони дрожащие, что его глаза закрыли. Тянь пытается мягко высвободиться, но на спину ему наваливается знакомый вес. У самого уха дыхание спёртое, обжигающее. — Не поворачивайся. — его шепот болезненно-сладким спазмом в собственном теле отдаётся. Его голос натягивает давно заржавевшие струны внутри, обдаёт их кипятком, резонирует с ними. Возрождает в Тяне желание жить ради этого голоса. Ради Шаня. И даже так, с закрытыми наглухо глазами — он видит, чувствует его тепло. Так близко, как ещё не чувствовал. Просто потому что недостаточно ценил то, что Шань рядом. Просто рядом. И это такое счастье. Это лучшее, что могло с Тянем произойти — права Лиджуан. Шань — его огонь внутри, что разгорается адским пламенем, которое уже не затушить никак. Тянь удивляется тому, что это пламя не обжигает, не сжигает его заживо, не превращает его в пепел. Оно лишь сладко лижет нутро, сжигает всё ненужное, неважное. Оставляет в нём лишь нежность, которая только для Шаня. И от рук его тепло так. Хорошо так. В эти руки можно без опаски свою жизнь вложить и быть уверенным — её уберегут. Тянь даже в себе не так уверен, как он уверен в Шане. — Шань… — выдыхает он, улыбаясь, не веря в то, что это происходит здесь и сейчас. — Почему? Собственный голос уже давно не звучал с такой убийственной мягкостью. С такой надеждой. Так тихо и так громко одновременно. Тянь его почти не узнаёт. Зато узнает Шань, руки которого напрягаются еле заметно. Тянь накрывает их своими ладонями и, кажется, — это слишком интимно для этого места. Слишком открыто, ведь Шань не любит, когда Тянь прикасается к нему на людях. Слишком трудно от этого удержаться. Это у Тяня всегда выходило с трудом — слишком долго не касаться его. Когда секунды тянулись как часы. Когда хотелось его так, что в голове ничерта кроме рыжих всполохов не оставалось. Когда дышать получалось только Шанем. Тянь и сейчас дышит им. Вдыхает еле уловимый запах его тела, который выбивается из аромата хвои. Забивает им лёгкие под завязку, потому что без него дышать — совсем не удавалось. Здесь и сейчас — он счастлив как никогда. — Ты не должен меня видеть. Тут свои правила. — голос Шаня серьёзный слишком, чтобы его ослушаться. Слишком напряжённый. Слишком уставший. Тянь по привычке проходится подушечками пальцев по костяшкам, отмечая, что они в кои-то веки не сбиты в кровь. Это таким неправильным, непривычным кажется. Тянь открывает рот, чтобы сказать Шаню. Сказать ему так много хочется. И слова опять слишком громкие в голову лезут. Поэтому Тянь себя останавливает, произносит лишь: — Я хочу тебя увидеть. Живым. Я так соскучился. Под ребрами тянет этой тоской по Шаню зверской. Этим одиночеством в толпе — без того единственного, ради которого сердце жидкий огонь по венам качает. Потому что Тянь знает, что Шань может снова той дымкой в руках рассеяться в любую секунду. От этого время с ним — чем-то особенным кажется. Каждая доля секунды, которые на подольше растянуть хочется. От этого ещё большей тоской сердце схватывает. От этого Тянь снова вдыхает его запах поглубже, да так и застывает. Запечатывает его в себе. Чтобы навсегда. Чтобы не испарился больше. — Я знаю. Я тоже. — слышится у самого уха. И от этого мурашки по коже уже совсем другие. Не такие, как были от оглушающей тишины, в которую госпожа Лиджуан взгляд вперила. От этого Тянь выдыхает шумно и губу закусывает. Улыбается тепло. Пытается отогнать от себя паскудные мысли о том, что на самом деле Шань далеко. Не на расстоянии вытянутой руки даже. Гораздо дальше — на расстоянии, которое даже милями не измерить. Которое ни на чём не пересечь. — Когда ты уже… — Тянь хрипит скрипучим голосом, горло прочищает и продолжает. — Когда вернёшься? Потому хочется, чтобы Шань вот сейчас прям все дела свои бросил. Чтобы к нему вернулся уже навсегда. Уже на совсем. Уже безвозвратно. Хочется ему, который со хмурой складкой меж бровей, — улыбнуться, разгладить её большими пальцами, как Тянь всегда делал, когда они оставались одни. Хочется коснуться к нему, живому. Обнять и не отпускать больше — никогда. — У меня осталось слишком мало времени. Я не могу обещать, что вернусь. Но я буду стараться, бороться ради тебя. — Шань произносит не так уверенно, как Тяню хотелось бы. Его слова слишком ранят. Слишком беспокойством охвачены. В них нет той стали нерушимой, из которой обычно был соткан Шань. Нет уверенности, что у него вообще получится вернуться. И Тянь только и может, что ещё и ещё раз пройтись пальцами по костяшкам, скользнуть ладонями на кисти, чтобы ещё сильнее прижать его руки к себе. Чтобы придать ему эту чёртову уверенность. Потому что Тянь без Шаня — дышать уже явно никогда не сможет. А люди — существа вообще очень хрупкие. Попробуй им кислород перекрой — мрут, как мухи. Вот и Тянь без своего кислорода — подохнет. — Но ты же говорил, что вернёшься. — Тянь говорит спешно, словно боится не успеть. — Обязательно. Сердце уже в тахикардическом срыве — отдается быстрыми ударами в глотку. Наверное, от этого собственный голос так по-дурацки дрожит. Наверное, от этого голова кружится сильнее и сильнее. Наверное поэтому Тянь вцепился в Шаня мертвой хваткой, только бы не отпускать его больше. Только бы сработало в этот раз и он рядом остался. — Я не знал, насколько слова могут повлиять на наш мир. На наше будущее. Они слишком громкие, чтобы их произносить. — Шань снова шепчет, ошпаривая кожу на шее своим дыханием. — Шань, я… — руки с глаз пропадают, оставляя после себя тепло. — Тшшш. Просто чувствуй, что я хочу тебе сказать. И ни за что не открывай глаза. И он говорит. Говорит прикосновением подушечкой большого пальца к уголкам губ. Прикосновением костяшек к скуле. Мягким поцелуем в кончик носа. Дыханием сбитым, горячим, да на лице оседающим. Прикосновением губ к губам. Языком, который в рот проникает. Языком тела. Языком, который только в полной тишине понять можно. Только с глазами закрытыми, потому что всё тело как оголённый нерв. Языком, который понимает каждый. Его ещё языком любви зовут. Он говорит так громко и отчётливо, что Тянь поначалу теряется. Говорит так много и ёмко, что Тянь не может удержаться — глаза зажмуривает, чтобы не было соблазна их открыть, и Шаня на себя дёргает. Ближе. Сильнее. Потому что изголодал по нему. Потому что поцелуй углубить хочется. Провести по его спине с нажимом пальцами и почувствовать, как Шань в собственных руках прогибается, ведь спина у него чувствительная. Прижать его к себе, так, чтобы ни одного лишнего дюйма. Прижаться самому так, чтобы из него задушенный выдох выбить и тут же его губами словить, сцеловать, слизать. Тоже сказать ему те самые важные слова, которые Шань с кончика языка слизывает. Которые Шань в себя впитать должен. Должен услышать. Должен в себе оставить. Должен знать, как Тянь его сильно… Тянь так Шанем увлечён, что не сразу понимает, что руки уже впиваются в пустоту. Что прикосновения Шаня всё невесомее. Что языка его во рту больше не чувствует. Что вместо тепла — холод страшный, от которого Тяня ознобом пробивает. Тянь хватает руками воздух. А его хватают за руку. Рукой тоже теплой. С кожей нежной. Рукой надёжной, но слишком узкой для ладони Шаня. Рукой тоже родной. Но не той, которую Тянь так отчаянно сейчас ищет. Лёгкие прожигает полынью, которая вместо запаха Шаня их заполняет до отказа. До приступа тошноты. До кашля, в котором Тянь заходится, сгибается пополам, прикрывая рот свободной рукой. И держится-держится-держится второй за чужую. Он захлебывается пустотой, за которой тянется, в которой пытается Шаня слепо найти. В которой хотя бы след его призрачный остаться должен был отголоском. Потому что на коже — его прикосновения до сих пор фантомным теплом отдают. Под кожей — до сих пор о нём каждый нерв натянут. — Заканчивай уже! — грозный голос госпожи Лиджуан громом прокатывается по комнате, вибрацией в рёбрах отдаётся, когда Тянь пытается снова дышать. Но дышать, черт возьми, не получается совсем. Нечем. Тут только полынь жженая. Тут только то, что лёгкие отвергают, не позволяют в себя забивать. Тут нет того, кем он дышит. Тут нет рук его, голоса его, его самого — нет. Тянь руку вытягивает из хватки, за горло хватается, сползая со стула на пол, всё ещё не открыв глаза. Отхаркивает горечь полынную. И кажется, что вот-вот лёгкие и вовсе выплюнет. Перед закрытыми глазами круги черные расплываются. Перед глазами образ Шаня, который размывает чернотой, что душу Тяня охватывает. Пустотой, которая под ребрами воет. Одиночеством зверским, что острыми, отравленными им иглами — нутро пронизывает. Страхом всеобъемлющим. Страхом потери, которую он не переживёт. Страхом, которым всё тело судорожно охватывает. Дрожь перерастает в настоящий тремор. Тянь рот открывает в жалкой попытке кислорода глотнуть. Не выходит. Он задыхается. По-настоящему. И это больно так. Потому что лёгкие схлопнулись. Потому что Шаня нет рядом. Тянь чувствует, как его опрокидывают на спину, глаза распахивает в ужасе и видит перед собой Цзяня, у которого на лице настоящая паника. Который кричит что-то, чего Тянь уже не разбирает, потому что в ушах писк неимоверный. Цзяню тоже страшно. Он, не долго думая, произносит то, что Тянь по одним лишь обескровленным губам читает. Произносит: прости. А потом с размаху бьёт кулаком в грудную клетку. Бьёт больно. Бьёт прицельно. Бьёт так, что Тянь вдох сиплый делает. Дышит шумно и почти взахлёб. Дышит так, словно вынырнул из-под воды, что утягивала на самое дно. Дышит, ощупывая грудину, потому что рука у Цзяня, как оказалось, — тяжёлая. — Ты как? — Цзянь плечами передёргивает, смотрит на Тяня виновато, садится на корточки и выдыхает с облегчением. Потому что он тоже, кажется, все это время не мог дышать. Он Тяня спасал. Как и тысячу раз до этого. Он правда волшебный. — Порядок. — Тянь подаёт ему руку, чтобы Цзянь помог сесть, и по плечу ему хлопает. Госпожа Лиджуан гремит склянками, которые на столе расставлены. Перебирает их быстро, откладывая ненужные в сторону. — Цзянь, милый, подай мне те мешочки, что над входом висят, — ласково произносит она, а потом в лице меняется, на Тяня гневно смотрит и говорит уже со сталью в голосе. — А ты! Какого хрена ты творишь, несносный мальчишка? А если бы я тебя оттуда вовремя не достала? Цзянь тут же с пола поднимается и несётся ко входу, сметая холщовые мешочки с натянутой веревки. Даже не пытается их отвязать — так и дёргает на себя, обрывая толстую бечёвку. А Тянь ахуевает в который раз за день, поражаясь тому, откуда в этом мальчишке столько силы. Он взгляд на госпожу Лиджуан поднимает. Она в настоящем бешенстве. Строго на него глядит, точно он основательно проебался. Тянь хмурится, губы облизывает, ещё один вдох делает поглубже и спрашивает севшим голосом: — Откуда? — Из мира теней! — Она отворачивается, копошится в ящике, доставая оттуда толстую книгу в черном переплёте без надписей, кивает благодарно Цзяню, который вывалил мешочки на стол. — Ох, спасибо. И, Цзянь? Передай его братцу, что с него двойная оплата за то, что я только что спасла прекрасную задницу этого мелкого засранца. Она кидает на Тяня ещё один недовольный взгляд, открывая книгу. Глаза закатывает и смотрит на потертые жёлтые страницы, листает их быстро. Цыкает, головой отрицательно качает и бормочет себе под нос, что всё не то. Она точно от мира отключается, как отключился недавно Тянь — и сам не понял как, да и когда. — Где Шань? — Тянь всё ещё в надежде оборачивается, головой бестолково крутит в поисках рыжих волос. В поисках своего внутреннего огня. В поисках того, кто для него вечным ориентиром является. В поисках того, кем дышит. — Ты его видел? — Цзянь с беспокойством поглядывает то на Тяня, то на Лиджуан, которая листает страницы. А она шипит что-то нецензурное и затягивается трубкой. — Чувствовал. — Тянь понимает, что Шаня тут уже нет. Глаза потирает устало и морщится от боли. Да, рука у Цзяня тяжёлая. — Он что-нибудь говорил? Цзянь ворот футболки оттягивает, ногтем по шву скребёт. И спрашивает почему-то шёпотом. Спрашивает в надежде, что Шань говорил, что передал хоть какую-то информацию. Но это ведь не то, о чем говорят. Это то, что только чувствуют. Тянь усмехается печально, травит Цзяня улыбкой, пропитанной пронизывающей болью, и говорит: — Самое важное. Лиджуан победно палец вверх вздёргивает, точно нашла то, что искала. Вчитывается, хмурясь, пальцем по строчкам быстро водит, сдувая со взмокшего лба прядь, которая из пучка выбилась. А потом захлопывает книгу слишком резко. Всё ещё в руках её держа, сметает со стула большую сумку, скидывая туда всё, что на столе успела собрать и прикрикивает, даже не оборачиваясь: — Чего расселся? Вставай, у твоего ненаглядного слишком мало времени, нам нужно как можно быстрее попасть в больницу. — Что случилось? — Цзянь помогает Тяню на ноги ватные подняться. Голова всё ещё адски кружится, а за ребрами паскудно ноет. И ныть начинает на бесконечность сильнее, когда Лиджуан испуганным голосом отвечает: — За ним пришли стражи.