Ареопаг

       И стеклянные глаза смотрят не в небо в ожидании знаменья Зевса, не в морские просторы, Посейдона зовя, не на горизонт, откуда прибудет на златой колеснице Афина Паллада — а на него, на страшного бога.        Арес ставит ногу на нагрудник, чтобы тело не скользило, и выдёргивает копьё. Скрипит медь под ногою бога, хлюпает что-то внутри — может, лёгкое, может, сердце задело и вся кровь теперь вылилась в полость. Сердце, скорее. Весь наконечник в крови, и толчками она рвётся наружу, топит взрытую землю. Стрелы со свистом воздух пронзают, будто стимфалийские птицы воскресли и мечут с низких небес смертоносные перья, тихо утыкаются в почву и громко — впиваются в плоть. Кто стреляет, в кого… строй обеих ратей давно смешался, как будто две волны схлестнулись и рассыпались в пену. Каждый сражается с каждым, не отличая врага от друга, к радости жестокой Эриды сея раздор в стане противника и в собственном стане.        Вскинулась тень чья-то, укрытая за другими телами, выгнулась, бросила блестящее копьё. Арес прикрылся щитом. Рука задрожала, болью отдало в предплечье — сильно ударило. Снова стрелы свистят, падают рядом с богом. Вдалеке не людские колесницы грохочут, божьи — у Эриды и Энио пиршество не меньше, чем у Ареса. Страшный бог закрывается щитом, чтобы не попасть под случайную стрелу, несётся, легко перепрыгивает и растерзанных воинов, и сломанные колесницы с умерщвлёнными конями. Мгновение — и копьеметатель сражён другим копьём, пронзающим латы и защиту крушащим. Тухнет в глазах битвы азарт, становятся они ясными, как зеркала гладь, и Арес видит в них своё отражение. Губы в гримасу растягиваются, льётся кровь изо рта, в редкую бороду заползает, и хрипит из последних сил копьеносец.        — Пощады…        Не мольбу тучегонителю Зевсу, не блистательной Афине Палладе, а ему, Аресу.        И Арес щадит — добивает ударом, шею ломая, чтобы не мучился копьеметатель, на взрытой земле кровью из пронзённой груди истекая. Звенят тетивы, свистят стрелы, падают, натолкнувшись на щит, и одна попадает в бок шлема. Колет, кусает. Медь не сдалась, но на ней останется рытвина. Лучники сверху стоят, на холм забравшись. Много их там, уцелевших в брани случайно, бежать далеко и по открытому месту. Не боится стрел Арес, но к чему рисковать понапрасну? Раны для бога не смертельны, но мучительны, и стоят самого страшного — времени. Кто знает, как скоро Арес в стой вернётся, если стрела пронзит ему голову.        — Деймос! — вскричал страшный бог, за воздетым щитом от стрел укрываясь.        Воздух наполнился грохотом, взвизгнули колёса, фыркнули кони — божья колесница, блеском гремящая, с которой Арес сошёл в битвы начале. Страшный бог взошёл на неё. Деймос тронул поводья, и понеслись кони, Борея сыны, чёрным вихрем к холму лучников. Мгновение, второе — врывается Арес на высоту, и под копытами мрачных коней гибнут, сминаемые, грозные воины. Не к Афине Палладе взывают они о защите, даже не к Аиду с мольбой, чтобы путь их был лёгок — его, Ареса, о снисхождении молят.        Многие в тот день полегли от рук Ареса, от ударов Эриды и от меча Энио. Сумрак ложится на бранное поле, темнеют небеса, превращаются облака в черноту. Скроет совсем их от взора Олимпа покрывало Нюкты и развяжет Аресу руки. Люди в темноте плохо видят, даже герои слепыми становятся, и бессмертным богам кровавый промысел легче вершить. Деймос кричит в упоении битвы, гонит коней всё сильнее, а куда — ни ему, ни отцу не важно. Рассеялись фаланги, бьются друг с другом малыми группами, и в них врывается Арес на грохочущей колеснице, и никто не в силах остановить его, и никто не смеет произнести чьё-то имя, кроме его.        Он среди ратей — единственный бог, сотворитель их мира. Не Кронион Зевс, не Кронос древний, даже не Гея-земля и Уран небосводный, а Арес.        Но разверзаются небеса, сверкают, и с вершины Олимпа будто звезда яркая летит на бранное поле, и белый след за ней тянется. Грохот становится нестерпимым — проносится мимо Эрида, подстрекая Фобоса коней не жалеть. Энио скрывается в темноте, избегая небесного света. Нет им здесь места теперь — явилась Афина Паллада, в Эгиде и латах, справедливость творящая. Не по нраву ей кровавые реки и смятенье в рядах. Не по нраву ей бойня, когда все забыли, зачем на поле явились.        — А я всё ждал, когда она явится… — усмехается Арес, глядя на то, как богиня явилась пред ратью, и азарт в жилах вскипает. — Гони!        — Бесполезно, нам обоим достанется. Только зря доспехи испортим и повод насмешкам дадим, — с сомнением тянет Деймос, и сыновние руки дрожат — словно ужаса бог поразил сам себя.        Но не слушает сына Арес — смотрит на него тяжело, и возничий сдаётся, коней направляя к Афине. Эгида сверкает, и копьё уж наставлено на колесницу. И Ника крылами зевсову дочь закрывает — нечего Аресу надеяться, что сравняется он с совоокой.        Но пока он способен копьё удержать — он не поступится собственной властью. И будет сражаться за неё до конца.