Ареопаг

       Ребёнком быть сложно — глупым, бессильным, калечным почти. Хрупкие кости, тонкие члены, медленный ум. Разве что бегаешь быстро, но не быстрее богов, а это смертельно, если ты — дитя Олимпийцев, божеств велелепных.        Аресу казалось, что его так родили — с копьём и в доспехах, чтобы медью на зло отвечать, и с родильного ложа бросили в битву. И битва та не для Ареса, в кои-то веки. Не гнал он коней, чтобы на бранное поле ворваться, не очинял стрел и не ставил заплаты на панцирь чтобы в борьбе той оружием славу стяжать. Битву ту не закончить ударом иль выстрелом, не избавят от ней быстрые ноги. В битве той Арес — не бог и первейший воитель, губитель мужей, щедрой рукою сеющий смерть. В битве той Арес — монета разменная, стрела в колчане, что в чужие доспехи вопьётся, но сама расщепится, встречи с бронёю не вынесши.        То битва была великих божеств, властителей неба, царей над землёю — то Гера и Зевс венценосные друг в друга стрелы метали.        И Арес стрелою стал, как думала Гера, победною. И был он при матери — богине великой — что птичка любимая. Давно отгремела Титаномахия, давно Геру назвали златотронной царицей бессмертных, а дитя понесла она лишь сейчас, после как муж её на ложе всходил с бессчётным множеством женщин. И Арес стал первым, отрадой воолооких очей, и забота матери милой душила. Арес плохо помнил годы младенчества, погребли их лета сражений и зрелости, но помнил одно — Геры там было много. То играет она с ним, с улыбкою лёгкой на устах бледноцветных, то учит сына чему-то, с царственных рук не спуская. Не доверяла царица его ни харитам изящным, ни нимфам Олимпа искусным и нежным, лишь сама ребёнка носила и вскармливала, кружила, как орлица грозная над птенцом слабосильным. Сказать кому — не поверят, что жестокая Гера так с ребёнком носилась.        И правы будут, не веря — ведь Аресу не всегда быть младенцем.        И были все игры и все заботы лишь пикой для Зевса. И Гера смотрела на мужа, не к сыну тёплый взгляд обращала — посмотри, громовержец, что презреваешь ты в глупости жену благородную! Но пришла пора, и Арес сделался злым и строптивым, как всякий ребёнок, когда приходит пора отпустить материнский хитон и научиться ходить без бдительной старшей руки. Обычная мать умилится этим успехам, упрямству и злости, что из мальчика мужа когда-нибудь сделают. Но Гера, царица, власти терять не желала. И злобою взрослой, холодной, сознательной, отвечала на детскую злобу, что исходила из незрелого разума — да и не разума вовсе, куда до него. Исчезла из неё ласка и теплота — возмужавши, Арес сказал бы, что их и не было вовсе.        — Зевсова отрасль, глупый, дарованное тебе презирающий!        Кончалась гроза, злость уходила, но царица всё более заботам о сыне предпочитала заботы о царстве. Ласкала красные сыновние власы, когда то угодно ей было, и сторонилась, стоило в ребёнке узреть лик отцовский, громами разящего Зевса, с которым война и велась. Чем больше взрослел — тем больше стывало тепло материнское, и Арес, царевичем бывший, стал вровень с другими Зевса детьми. Гера не верила больше, что в сыне текла её воля и кровь.        Отец, грозный царь на Олимпе, всегда был царём, да и Гере не только супругом, а ещё и братом родным — не так различны они, как привыкли все думать. И он, сверкающие молнии подальше оставив, порой забавлялся с сыном-младенцем, и Арес беззаботный тянул его за косматую бороду. Помнил Арес, как над его колыбелью склонялись оба они — Гера и Зевс — и как будто мирились, при ребёнке их общем не смея сражаться. Но утекали года, и тут виноват не был Арес, горевший строптивостью и упрямо мужавший. Всё чаще гремели грома над Олимпом, всё чаще ссорились они с Герой державной, и всё больше Арес узнавал, сколько же братьев и сестёр у него. У Геры он первенец, но у отца — лишь один из десятков. Не самый способный, не самый приятный. Но нелюбимый, наверное, самый.        — Матери дух у тебя, необузданный, вечно строптивый! Прочь с моих глаз, злословец бездумный — ты ничего не добился, чтобы милости требовать.        Гера любила Ареса, когда тот мирит мятежное сердце и подчиняется ей, как хотела она того от супруга, и с годами сын видел в притворстве всё меньше прока. Зевс никого не любил. Все для царя — подданные, и ни один подданный не будет выдвинут средь других, пока делом хвалы не заслужит.        Минули годы, сменились боги на Олимпе державном, и даже Гестия, Кроноса дочь, отдала свой престол Дионису. Арес стал первым из нескольких — после него мать породила хромого Гефеста и прелестную Гебу, на том упокоившись.        И Арес, меднодоспешный, мужеубийца, питомец Раздора, добился — как того и хотелось отцу. Люди гибли под его копьями, и многих героев перемололи колёса его колесницы. Арес стал богом — великим, владыкой войны и оружия ратного, сеющим смерть и на бранных полях славу стяжающим. И в сонм олимпийцев он не вошёл — ворвался, как победитель в сдавшийся город, что взят огнём и мечом, кровью омытый стойких защитников. И это — победа. И это — заслуженно, думал Арес, упрёки отца вспоминая и как тот злился не из-за сына деяний — из нелюбви к его породившей.        А упрёки не кончатся, но Арес их сносит без злобы на сердце — свидетельства победы своей. И ядовитые стрелы отца — венок триумфатору. Многие ли добились того, что державный Кронид злится на них, почитая опасным?        — Если б от бога другого родился, злотворный, был бы уже ты давно преисподнее всех Уранидов!        Не нужна Аресу любовь ни отца, что даётся лишь потом и кровью, ни матери милой — ярмо на плечах, печать царициной власти. Нужно не быть стрелой в колчане, лишь орудием жалким, а чтобы с самим — воевали, чтобы самого — угрозой считали и с его словами считались, когда он мрачен сидит на совете лучезарных богов.        И битва Ареса ещё не окончена.