Ареопаг

Ἔρις

      – Нет престола такого, который не требовал бросить к подножью его множество трупов и кровью свои ступени омыть. Хочешь чего-то добиться – умей что-то делать лучше всех прочих. Или всех прочих убей, чтобы место твоё занимать те не смели. Такова доля всякого бога.       Над Олимпом тучи черны, будто Эреба мрак, полный отравленных змей, что приносят дети его как подарок новым владыкам. Изредка молнии мечут да дует жестокий Борей, не щадя наготы нимф-прелестниц и прекрасных божков, что целуют им ноги. Ночи порой выдавались холодные, будто Нюкту порой утомляло быть матерью-ночью и она становилась ночью-карательницей.       Может, ночи такие Эрида приносит – не даром же крылья у неё чёрные, в цвет мрака отца, и глаза ледяные.       Арес-подросток не спит. Задали ему работу тяжёлую – доспех очинить да копьё заточить, и ещё стрел наделать, чтоб Эрида с колесницы разила острейшею медью. Вот он и делал при свете масляной лампы. И плясал огонёк, погоняемый Бореем, и тени вились по колоннам и нишам божьего дома, ураганам вихрям из тьмы подобные. Арес чинит доспех, руки стирая, а Эрида рядом сидит. Зачем ей, дочери Нюкты, сон, если сон – брат её младший? И сидит она рядом, крылья сложив, и смотрит на Ареса движенья. У самой рука перевязана – зацепил в битве копейщик       – Почему порез не залечишь? – Арес спросил, а Эрида смеётся. У них с Немезидой и Атой какая-то привычка смеяться – хрипло, пугающе.       – Я ведь тоже учусь, маленький бог. Боль – хороший учитель, лучший из всех. Боль научает бежать от неё и избегать всеми силами.       – Раз боль – хороший учитель, то странно, что ты меня не колотишь, – Арес плечами пожал, отставил доспех. Сделал, как смог, и за дротики взялся. Если Эрида хочет хороших заплат, то пусть идёт к Циклопам – те среди кузнецов лучшими были.       – Тогда бы ты, верно, подумал, что глупо учиться у той, кто боль тебе причиняет. За ошибки жизнь и без меня накажет. Я не хочу спорить с Мойрами – те приготовят боли для всех нас полный мешок.       Так говорила Эрида, пока ученик её дроты точил медножальные и быстрые стрелы чинил. Так продолжалось из раза в раз, из года в год. Эрида средь воинов почтенна, ведь войну разжигает средь смертных искусство её сеять раздор. Арес же сам напросился к ней в ученичество. Хочешь чего-то добиться – грызи землю зубами, камни дроби руками и молись, чтобы Зевесова воля не менялась, как ветра направленья меняют. Хочешь чего-то добиться – покровителя найди себе. И Эрида из всех зол меньшим была. Да, подземных богов, Эреба и Нюкты детей, на Олимпе не любят – смотрят они безднами теми же, в которые боги низринули отцов и дедов своих, титанов великих. Но лучше под Эриды крылом быть, чем позволить Гере удавку на шее стянуть. Арес испил чашу материнского яда до дна, как когда-то испил молока из персей её, и больше не хочет.       И Эрида его приняла многие годы назад. Сначала – тело его закаляла, будто сама была кузнецом, который из руды выплавляет чистый и яркий металл. А теперь из металла куёт наконечник копья, снова и снова ломая, чтобы крепче он стал. Раньше Ареса она упражняла с палками, чтобы тот ударял правильно, как вой, а не как слабосильный пастух. Теперь же вручила ему поводы от коней и позволила ему квадригу в боях направлять. Странно это Аресу – какой из него колесничий? Но наставник раз требует, то придётся гордость подальше задвинуть и подчиниться, работу выполняя на совесть.       Арес выполнял. А довольна Эрида иль нет – ему не понять. Лицо у богини холодное, острое, резкое, как у Таната, и двигается столь скупо, что его впору за посмертную маску принять. Зачем богам первородным лица подвижные? Во мраке взгляд всё равно не увидеть.       – Неплохо, неплохо… ты свободен пока что, – вновь усмехнулась Эрида. – Фракийцы смяли ахейцев, поэтому ловить больше нечего. Мы всё же боги, и недолжно богам в каждую битву вступать. Меня долго не будет – в подземном мире дела. Помни, что я говорила тебе, указания мои выполняй. Не скучай, ученик.       И ушла. Собрала доспехи и стрелы, взмахнула крылами, и будто не бывало её – слилася с ночью и мраком, её породившими. А Арес остался на Олимпе державном её дожидаться.       Текли ночи и дни медленно, будто в огромном кувшине отверстие малое сделали и так опустошали его, вместо того, чтобы опрокинуть, как разумно поступить, выливая кувшин. И текла жизнь на Олимпе привычно. Ёжился Арес от направленных на него взглядов насмешливых. Ничем не выделялся он на фоне других Зевса детей, а с Герой родство только делало хуже – как у такой великой матери мог подобный ребёнок родиться? Но с насмешкой той ужас мешался.       – Слышали, что Эрида с питомцем во Фракии сделали? – голос понижая, нимфы шептались с божками своими, а Арес не мог улыбки сдержать.       Арес, питомец раздора – титул достойный, титул почётный. Такому рад был бог юный боле всего.       И питомцем раздора Арес остался – и когда Эрида решила, что достоин он сам сражаться, а не быть просто возничим её, и когда уж Арес детей взрастил и они стали колесничими вместо него. Деймос квадригу отца держал, а Эрида под крыло своё взяла Фобоса, и на том порешили. И нет никогда такого, чтобы Арес без Эриды сражался, а Эрида – без Ареса.       Ведь Война всегда идёт по тропе, проторённой Раздора оружием.

Ἐνυώ

      Самое важное в жизни порою сложно принять. Вроде умом понимаешь, что что-то великое деется, но чувства все безучастны, вморожены в лёд, и сердцу без разницы, что говорит голова. Может, сердце не верит. Сердце – страшный судья, и на всё у него своя мерка, непонятная даже сердца владельцу.       Поэтому чувства у Ареса оставались холодные, даже когда из покоя богини зари, златом пышно окованных, слуги её вынесли свёрток. А в свёртке – ребёнок, совсем малый, едва на свет появившийся. Спящий. Несколько мгновений назад крик раздался такой, что даже Арес, к неистовым крикам привычный, дрогнул. И как тут поверить, что именно это дитя сей крик издавало? И служанка, какая-то океанида, судя по бирюзовым глазам, протянула Аресу свёрток. Тот принял. Увесистый – надо же, как может быть тяжёлым младенец, что даже пищи не знает?       – Дочерь твоя. Госпожа назвала её Энио. Спорить не будешь?       Арес даже сразу не понял, что к нему обращаются – всё смотрел на ребёнка, смотрел. Неужели это его? Нет, не верил он, что Эос могла его обмануть – имя Ареса не настолько почтенно, чтобы богиня зари предпочла его отцовство всем прочим богам. Но не верится Аресу, что ребёнком он обзавёлся. Что мужи из числа бессмертных и смертных вообще с детьми делают? Поступают обычно, как Зевс – все заботы жене оставляют, а сами заботами другими поглощены и смотрят на детей только тогда, когда те полезны могут им быть. То оправданно в мере какой-то, ведь царю богов недолжно преимуществ кому-то давать, исходя из родства. Но, видят боги, ребёнку на пользу то не идёт.       – Не спорю, – Арес покачал головой.       Он всё стоял и стоял, смотрел на Энио. Хорошее имя, чем-то на Эос похожее – потому и названа дочь так. Смотрел – и не знал, как же быть теперь с этим. Разве место ей на Олимпе, такой малой крохе, где над отцом её не насмехался только ленивый?..       – Ребёнка верни, ратоборец. Ей бы поспать, – океанида тронула Ареса за руку, чтобы вниманье привлечь.       – Что значит верни… Разве она не дочь мне, и не я должен за неё отвечать?       Океанида рассмеялась звеняще, а Арес нахмурился – разве он рёк что-то странное, над чем должно смеяться?       – Прости, о воинственный бог, но дочь Эос тебе не доверит! Приходи, сколько хочешь, но забрать её тебе не дадут.       И после этих слов – будто гора с плеч свалилась. Арес отдал младенца на руки служанке и выдохнул. Лучше уж так. Эос знает, что делает.       Энио росла под матери оком, и Арес навещал дочь так часто, как мог – привозил ей подарки, что отбирал из военных трофеев, рассказывал что-то, стараясь не слишком подробно битвы описывать. Сам он в детстве такие рассказы подробные всех больше любил, но Эос считала, что для малой дочери вредно такое. Может, зря Арес думал, что дочь в его породу пойдёт. Волосы у неё красные, как у отца, но лицо, походка, даже крылья – всё матери милой приметы.       Но в один из дней Энио выволокла меч деревянный – слишком большой для неё, может быть, чей-то подарок. И встала перед отцом во весь рост невеликий, мрачно нахмурившись.       – Научи меня драться, – попросила она, а Арес не смог улыбки сдержать.       Как отказать родному ребёнку, если он просит научить тому, в чём ты богов других превзошёл?       И Арес учить её начал, как учила Ареса Энио. Сначала – стан закалять, хрупкость Эос превращая в свою ловкость и силу. Энио старалась, нужно отдать ей должное. С ней труднее было лишь от того, что она ребёнок любимый, и в ней нет того знания, что или ты справишься, или останешься навечно никем, очередной отраслью Зевса, коих на полис большой наберётся. И это даже хорошо было. Можно увидеть, действительно ли в Энио есть склонность к промыслу воина. И сколь бы Энио не хныкала, когда ударялась иль падала, Арес видел – эта склонность в ней есть.       Всякий раз она поднималась, и слёзы в глазах если и блестели, то злые. Подобные слёзы туманят взор перед тем, как ты, распростёртый во прахе, поднимешься грозно, возьмёшь меч в руку свою и изрубишь врага своего, только плоть иссечённую от него оставляя.       Эос злилась порою, видя, что у дочери синяки остаются на руках и ногах – неизбежная плата за опыт. Эос злилась на Ареса, ведь думала, что своим промыслом он дочь у неё отнимает. И ругались порой они, и даже с Энио мать порою ссорилась, а отчего – неведомо то богу войны. Отнять что-то можно у смертных, но не у богов велелепных, бессмертных. Сколь бы Эос не силилась выбор дочери изменить – Энио шла тропою своей, и Арес только поддерживал. Она жизнь живёт для себя, не для матери.       Возницей, как Арес, она не была. Трудно устоять в колеснице, когда крылатый возница ведёт её, а убрать их не в силах – слишком сложно их отвести, ведь не так ловко Энио с ними управляется, как управлялась Эрида. Не в том талантлива Энио. Страшно против неё стоять, когда она обрушивается с небесных вершин, урагану подобная, и разит противника твёрдо. Даже Арес сдавался дочери первой, когда яростью битвы кипит Энио, страшная. И всех богов, коих знает, благодарит он за то, что Энио, верная, стоит рядом с ним и с Эридой в боях, градов разрушительница.       Ведь более грозной Войны, чем Энио, вовек не сыскать.