Ареопаг

      – Ты же не судишь горную реку за то, что она, ударяясь о камни, прочь от отцовских вершин устремляется к синему морю? Суди, коль захочешь, но толку в том будет так мало, что только насмешки ты на себя навлечёшь. Глупость какая – требовать от Киприды верность хранить! Что дальше, Персефона-царица? Потребуешь от Таната душ не брать и от Кер – не бичевать преступивших законы Фемиды и Зевса?       Говорил так Арес и смотрел всё на ту, с которой когда-то хотел сочетаться узами брака. Мрачный Аид успел себе её прежде взять, чем деметрина дочь ответ свой дала хоть одному олимпийцу. Страшно всё это. Аид оказался страшнее Зевеса, ведь дело одно – когда тебя отдают посреди бела дня, не вынуждая менять привычный мир на другой. И другое совсем – похищать, уводить из-под света Эфира в Эреб и морок кромешный. И Кора сломалась, Персефоную стала. Исчезли сирень и ракитник, исчезли лёгкие ткани. Всё в ней худое, подземное, мрачное – даже сейчас, в верхнем мире, когда вновь она жила с матерью.       И сейчас Персефона рядом сидела с Аресом, и странно смотреть на её побледневшие кудри. Она чего-то хотела – очевидно Аресу, что царица подземная, равная Гере во власти своей, не снизойдёт до него просто так. Оставалось понять, что хотела она и будет ли Аресу от этого польза иль вред. Пусть говорит. Аресу спешить теперь некуда – нет пока войн, достойных него, и Афродите опостылел он снова. Но глупо Киприду за это судить.       – Неужели ты можешь быть так спокоен, зная, что дева твоя себя отдаёт какому-то смертному? – и заправила локон за ухо, смотря на Ареса не удивлённо – с любопытством притворным, будто думала, что бог войны не способен отличить правду от лжи.       – Кто сказал тебе, что Афродита – дева моя?       – Вы растите вместе детей, ваша связь всем известна. В обществе твоём Афродиту видят чаще, чем с супругом её, хромоногим Гефестом…       – Вот видишь? Сама уж сказала – замужем она за хромоногим Гефестом. Что мне до измен её? Афродиты хватит на всех. Странно богине любви хранить верность лишь одному, когда воплощаешь ты любовь в общем, а не любовь в браке иль к мужу единому…       Персефона вздохнула, и в глазах её проскользнула разочарования тень. Арес отвечал не то, что от него слышать желали. Всё дело в любовнике Афродиты – имени его бог не ведал, и что Персефоне с того – тоже вопрос нерешённый.       – Неужели тебя, благородного мужа, не задевает, что тебе предпочитают других?       – Предпочитают? – Арес усмехнулся. – Афродита была с бессмертными даже – с Дионисом и Гермием, и оба юны и прекрасны! Но знаешь, что? Всякий раз она возвращается, как бы не терпко вино Диониса и как бы не ласков Гермес. А ты мне про смертных толкуешь. Смертным Киприда наиграется быстро, поверь мне.       – Ну хорошо… – Персефона улыбнулась холодно так, словно Бореем пахнуло. – Только знай, о Арес, что Адониса дева твоя пестует нежнее, чем всех остальных! Она хочет бессмертьем его одарить, ввести в сонм богов, как Зевс ввёл Ганимеда-красавца и Эрос – Психею. И скажи мне, брат мой, готова она пойти на такое для смертного того, которым Киприда наиграется быстро?       Арес нахмурился. Злоба царапнула сердце его, но он рукой волевой отринул её. Нет, быть не может того. Персефона врать могла – что ей стоит играть мужами, как ей захочется?       – …лжёшь ты. Не может она поступить так, – жёстко Арес сказал.       – Не может? Думай, как хочешь, о Арес. Только помяни моё слово, когда введёт она Адониса прекрасного в дом свой и забудет про тебя, кровожадного бога! Пусть кажусь я мрачной богиней, но я люблю тебя, брат, и лишь потому предупреждаю тебя о том, что случится. Поверь мне как женщине. Будь моя воля – я бы Аида забыла навеки, и отдалась бы другому, не глядя.       Не может Киприда поступить так. Страшно всё это. Арес сидел, и мысли в его голове роились подобно встревоженным птицам. Жутко ему – ужели и правда Киприда отринет его, как только найдёт себе кого-то получше? Разве может быть так, после всех слов любви, что Афродита говорила ему, после всех тех детей, что Афродита ему родила и что они вместе растили, каждый лелея их так, как умели? И всё – ради смертного! Пригожего смертного, быть может, с большими глазами, влагой наполненными, и мягкими золотыми кудрями, похожими на кудри самой Афродиты. Она предсказуема. Нет труда в том, чтобы догадаться о том, кто вызывает волнения в ней.       Только Эос – нежная Эос – уже Аресу лгала. Нет права судить её у любовника, но насторожиться муж всякий должен, если дева ему клянётся в любви, а затем к Зевсу падает в ноги, умоляя смертного друга её сделать бессмертным. Что Афродите стоит так сделать?       И всё же Арес не верил. Что в Адонисе этом может такого быть, чтобы Киприда любимца презрела смертного ради? Нет, нельзя доверять словам Персефоны – может быть статься, что так она говорит, надеясь юношу этого себе получить, чтобы не касалась его Афродиты рука. И Арес спустился на ту из равнин, которую Киприда чаще других посещала, пологая, что там она со смертным встречается. И нашёл их обоих.       Оба они – и богиня, и смертный – в коротких хитонах, с луками малыми. Златокудрый мальчишка тащил на плечах связанных зайцев, жирных, дородных, связанных ловко верёвкую – добыча нехитрая. Афродита, смеяся, шла впереди. Села на камни ручья близ, руки омыла от заячьей крови и невзначай будто бы грудь оголила, призывая охотника рядом пристроиться. Арес вспыхнул от гнева и руки сжал так, чтобы ногти болезненно впились в ладони. Непривычно таиться богу войны, будто вору – у Гермеса бы вышло получше. Аресу осталось лишь отвернуться, чтобы не видеть, что этот смертный с богиней там делали. Он бы взмолился к богам, и как жаль, что не знал он богов, целомудрием ведающих – Артемида с Афиной тут не помогут.       – Обещай мне, Адонис, – подняла Афродита речь, и Арес поздравил с догадкой себя – и правда, златокудрого выбрала, с большими глазами. – Обещай мне беречь себя и не бросаться на великого зверя, потеряв голову.       – Ты сама только что делала так! – возмутился Адонис.       – Я – богиня бессмертная, а твою красоту испортить можно укусом и когтем. И что мне прикажешь делать с тобой?       – Не век мне быть молодым. Всё равно я состарюсь, и красоту вымоет…       – Так храни её бережно, а старость оставь заботам моим, – жарко рекла Афродита, и Аресу всё ясно стало.       Не лгала Персефона. И впрямь ведь бессмертным мальчика сделает, а Ареса выдворит – и иди-ка ты в Тартар, бог кровожадный, а дети уж наши взрослыми стали, и разрыв этот им безразличен! Ради какого-то смертного выдворит. Будто правы Гера и Зевс, и отношения лучшего, чем к кровожадному, нежеланному богу, Арес не заслужит вовек. А всё почему? Потому что у мальчишки глаза особенно влажные? Потому что смертный нежнее оказался, чем бог, а Арес опостылел настолько, что от него избавления ищут?!       Киприда ушла в сторону леса другую, погнавшись за зайцем. Адонис остался один свежевать кроликов, тоненький, нежный, как ивовый прут. Можно оружием его поразить, только что с ним Афродита сделает за то – Арес знать не хотел. Чего там мальчишка хотел? За зверем великим погнаться? О, и пусть больше не смеет никто говорить, что Арес безответен к молитвам! Это желанье исполнит он, и проклянёт Адонис тот миг, когда вслух сказано было…       И Арес обернулся вепрем могучим и страшным – налитые кровью глаза да чёрная, подобно мороку Нюкты, шерсть его покрыла во мгновение ока. И задвигался он, кусты сотрясая. Адонис голову поднял, зайцев отбросил и лук натянул, выстрелил наугад. Стрела та в древо впилася, кору расщепив, перед самым аресовым носом. Бог закричал голосом вепря, чтоб Афродита поняла, с кем мальчик связался. Вылетел из кустов, бурно воздвинулся, клыки навострил – и вот уж распорот живот у Адониса, и недвижимо лежит на камнях близ ручья юноша милый, устремляя взгляд влажных глаз в небесные выси, а душу его забрал Танат чернокрылый.       Раздался над лесом горестный крик Афродиты, и Арес, копытами вепря прядая, убраться спешил, опасаясь женского гнева.       Вот и посмотрит Арес теперь, как собралася Киприда на смертного его променять!