Мой истинный север

"Итак, Кларисса, ягнята теперь молчат? Меня вовсе не удивит, если Ваш ответ будет и "да" и нет. Ягнята теперь на некоторое время замолчат. Однако, Кларисса, Вы не вполне верно судите о себе. Фемида недаром слепа, и весы ее колеблются постоянно. Вам придется вновь и вновь выпрашивать у судьбы это благословенное молчание. Потому что Вами движет чужая беда, Вы видите чужую беду – и это заставляет Вас действовать. Но чужие беды нескончаемы, они существуют вечно".

Томас Харрис, "Молчание ягнят".

      - Алина, он отказывается разговаривать с кем-то, кроме тебя.       Старкова замирает. В светло-карих глазах Николая почти мольба. А ещё жалость. Та самая проклятая жалость, которая вспыхнула в его взгляде четыре года назад, когда...             Женщина трясёт головой. Ненужные воспоминания!       - Нет, - голос её тих, тон спокоен.       И смотрит она прямо в глаза другу, не таясь, не скрываясь. Даже, кажется, плечи разворачивает.       - Алина, - Николай зовёт её полным именем - верный признак волнения, - прошу тебя. Он согласился помочь, но назвал цену и...       - И эта цена я?! - она все же вспыхивает, мгновенно, как спичка.       Да уж, недолго продержалась. Морщится. Собственная несдержанность ей противна.       - Ну ты же больше не работаешь, - в голосе Ланцова едва заметный упрёк. Едва-едва, на грани, но Алина и его замечает.       - А ты была лучшей, - зачем-то добавляет друг.       Была. Давным-давно, пока жизнь её не разбилась на острые осколки, один из которых, кажется, застрял в сердце и медленно убивает, но уже не болит. Алине так казалось до этого разговора.       - Нет, - повторяет женщина.       - Алина! Ты должна...       - Я никому ничего не должна! - резко обрывает его Старкова.       Святые! Она ненавидит это слово!       Тогда она постоянно слышала его, со всех сторон. Должна. Должна была увидеть, понять, разгадать. Ты же великий профайлер! Да, именно так назвала её, с едким сарказмом, одна желтая газетенка - великий профайлер, не заметивший...       Стоп! Она запретила себе вспоминать.       Тогда, лёжа на больничной койке, слушая, как тихо переговариваются Женя и Зоя, глядя в окно на цветущую сирень, залитую жарким солнечным светом поздней весны, запретила себе даже в мыслях упоминать его имя.       Старкова невольно трёт предплечье, скрытое длинным рукавом тонкой рубашки.       Резать вены. Какая банальность! Могла бы и надёжнее способ найти! И не сидела бы сейчас здесь, не слушала Николая, не видела в его глазах эту невыносимую жалость, бесящую её до красных точек перед глазами!       - Аля, - голос Ланцова смягчается, - гибнут дети, Аля. Мальчишки и девчонки. А мы никак не можем, - он осекается, отводит взгляд.       И кусает губы и делает глубокий вдох, контролирует дыхание, голос, тон. Взгляд. Взгляд - не может. В нем гнев.       - Аля, пожалуйста.       И в третий раз, хоть голос дрожит, хоть больно и стыдно, и очень тяжело. Но...       - Нет. ***       - Ты просто гребаная эгоистка, Старкова! - Зоя в сердцах швыряет лопатку, которой переворачивает оладьи.       Её подруга прекрасна на пятом месяце беременности. Ей идёт и аккуратный животик, и нежный румянец на щеках и блеск в глазах - предвкушение скорого материнства.       Алина щурится и пьёт горький крепкий кофе, собственноручно сваренный в медной турке, привезенной из Нового Зема. Турка украшена традиционным новоземенским узором, резным, угловатым. Алина сама выбирала её на рынке в Кофтоне.       Танцуют пылинки на светлой кухне Ланцовых, играет солнечный луч на тёмном стекле кремовых шкафов. А Зоя - прекрасная Зоя - злится. Злость ей тоже идёт, на самом деле.       - Зоя! - с упреком восклицает Женя, - мы не можем требовать от Алины...       - Что не можем?! - Зоя круто разворачивается от шкворчащей сковороды, - требовать не быть гребаной эгоисткой?!       - А что такое гребаная эгоистка, мамочка? - четырехлетняя Катюша появляется на кухне невовремя, суёт свой любопытный нос в тарелку, а потом быстро взбирается к Старковой на колени.             Алина треплет девочку по светлым волосам. Она тоже хотела детей. Но всегда было "не время" и "не сейчас, Алина". Что ж, стоит сказать ему спасибо. Он не оставит после себя ничего. Хотя бы здесь он поступил честно. Монстры не должны иметь продолжения.       - А вот тётя Алина тебе сейчас и объяснит! - мстительно заявляет Зоя.       Алина перебирает волосики Катюши, плетет хитрую косу, начинающуюся от виска и пересекающую затылок. Ей нравится возиться с волосами девочки. Свои-то она обрезала да так и оставила короткую стрижку.       - Это тот, кто думает только о себе, солнышко, - тихо говорит Алина, пропуская светлые пряди сквозь пальцы.       - А ты думаешь только о себе? - развернувшись, спрашивает Катя.       Синие глаза её смотрят пытливо. Будто душу вынимает одним своим взглядом. Впрочем, что от той души осталось? Одни лохмотья.       "... гибнут дети, Аля. Мальчишки и девчонки. А мы никак не можем..."       Ей хочется взвыть и в кровь разодрать шрамы на руках. Ей хочется зажмуриться крепко-крепко, накрыться одеялом с головой и верить, что монстр её не достанет. Но он в её мыслях, в её голове, в крови.       Проклятье! Как так?! Ну как так?! Столько лет... И все насмарку.       "Ну ты же больше не работаешь"       Она не смогла. Она просто не смогла после всего. И дело было даже не в людском осуждении, не в жалости, не в шепотках за спиной и любопытных взглядах. Она не хотела быть должной. Вот и все. И сейчас...       Это же манипуляция чистой воды, убеждает себя Алина. Николай и Зоя просто давят на её совесть, на её чувство справедливости, на её жалость.       Коса под её пальцами объёмная и плотная. И Катенька хихикает, когда Алина пробегает по её рёбрам пальцами.       - Порой эгоизм - единственный способ выжить, детка, - отвечает Алина.       "И не сойти с ума". ***       Она выбирает одежду тщательно. Прямые серые брюки со стрелками и чёрные кеды, вишнёвый топ и белая рубашка. Алина застегивает манжеты, крохотные перламутровые пуговки легко скользят в петлю. Может, ей на своей шее её затянуть, а?       Ланцов до потолка прыгал, когда она согласилась.       Алина приняла вчера снотворное, потому что ни за что не смогла бы уснуть перед этой встречей. Она смотрит сейчас на свое спокойное лицо. И остро жалеет, что рецепт на антидепрессанты давным-давно закончился. Самой себе выписать их нельзя - увы! А старые связи она оборвала ещё четыре года назад.       Алина укладывает волосы. Слегка красит ресницы и губы. Решает обойтись без духов. И, нацепив на нос чёрные очки, выходит прочь из квартиры.       Ланцов нервно прохаживается перед машиной. И аж вздрагивает, когда Алина выходит из подъезда. Не ждал, чётко понимает Старкова. Думал, что откажется в последний момент.       Алина зло кривит губы. Плохо же он её знает!       - Привет, - Николай распахивает перед ней дверь машины.       Алина скользит в прохладу салона. По правде сказать, на улице слишком жарко для рубашки. Но Старкова ни за что не покажется перед ним без брони.       - У вас будет час, - говорит ей Ланцов по дороге, - постарайся вытянуть из него максимум информации. Он уже ознакомлен с делом. И, если не врет, может указать нам на виновного.       - Не врет, - Алина отстраненно смотрит в окно, где проносятся улицы летней Ос Альты, - уверяю тебя, он не врет.       - Отчего ты так уверена? - Николай кидает на неё любопытный взгляд, - может, ему просто скучно.       Алина хмыкает. Она уверена: ему скучно. Но...       - Для него это дело чести, профессиональная гордость. Не будь у него твёрдой уверенности в своей версии, он придумал бы что-то иное, чтобы развеять скуку.       - Версии? - цепляется за её слово Ланцов.       Женщина вздыхает.       - Ну, не думаешь же ты, что он скажет вам имя и адрес преступника? Профайлинг не магия, Ланцов! - в голосе её прорезаются прежние эмоции тех дней, когда она горела своим делом.       Николай косится лукаво.       - Сама-то что думаешь? - спрашивает друг.       Алина сжимает губы в тонкую линию и стучит ноготком по стеклу.       Мальчишки и девчонки от двенадцати до семнадцати. Похожие внешне. Мальчики - полноватые брюнеты, девочки тонкие и хрупкие блондинки, трогательные и нежные. Никакого сексуального насилия, но убиты с особой жестокостью. Он пытал их перед смертью. Он за что-то мстил. Но самое удивительное, что все из благополучных семей с достатком выше среднего. А ведь, согласно статистике, жертвами маньяков становятся чаще всего дети, чьим родителям на них глубоко плевать, те, кто рано познал изнанку жизни, кто пойдёт за незнакомцем, стоит ему пообещать им хоть небольшой заработок. Но не в этот раз. Опытных следователей оторопь брала от того, что они видели. Судмедэксперты держались на морально-волевых. А психиатры пытались составить психологический портрет преступника. И все работали сутками. Но никто даже близко не приблизился к разгадке.       И вот теперь он пообещал помощь в обмен на...       Машина тормозит перед тюрьмой, где содержатся особо опасные преступники. Сердце Алины на мгновение перестаёт биться.       Сколько часов она провела здесь, беседуя с такими, как он! Пыталась понять, разобраться, по полочкам разложить. Хотела написать книгу.       Сейчас ее заметки в смешных блокнотах, купленных в поездках с ним, валяются где-то в кладовке, а диктофонные записи пылятся в ящиках стола. Она не смогла продолжать после произошедшего.       Забавно, ездила в тюрьму к преступникам, а можно было просто поболтать за чашкой чая вечером, когда свет винтажной лампы создавал уютный желтоватый круг света на столе.       Он любил хороший шуханский чай. Интересно, а сейчас...       Впрочем, нет! Она резко обрывает себя. Не интересно.       Она сдаёт личные вещи, проходит досмотр. Никто не смотрит на неё с любопытством, не косится, не шепчет у неё за спиной. Знакомых лиц почти и нет. Оказывается, все забыли Алину Старкову. Слишком многое произошло в мире за четыре года, чтобы помнить одного-единственного монстра. Другие люди и другие события заслонили те, от которых содрогнулась вся Ос Альта. А жизнь Алины рухнула. Но теперь никому нет до этого дела.       Старкова шагает бок о бок с Николаем, который хмурится все сильнее, но молчит. Они заходят в допросную.       Стандартная комната. Два стула, стол, безжалостный свет бестеневых ламп и зеркало Гезелла во всю стену. Интересно, сколько человек будет наблюдать за ними, фиксируя каждое слово, жест, взгляд?       Алина морщится.       - Все в порядке? - обеспокоенно спрашивает её Николай.       Алина смотрит на друга равнодушно. Нелепый вопрос. Но Ланцов, очевидно, нервничает.       - Давай закончим с этим побыстрее, - тихо говорит женщина и садится на стул, руки устраивая на столе, сцепив в замок до побелевших костяшек. И это, пожалуй, единственное, что выдаёт её волнение.       Она так погружается в свои мысли, что пропускает момент его появления. Просто вдруг пространство схлопывается, а в поле зрения Алины оказываются руки, прикованные наручниками к столу.       Женщина вскидывает взгляд. Она видит, что он говорит что-то, но самих слов не слышит.       Алине кажется, что она попала под камнепад, грохочет в ушах, а сердце замирает от ужаса. Она видит, как шевелятся губы, которые она когда-то целовала до головокружения, но не слышит ничего. Мир в очередной раз рушится.       Отстраненно она замечает, что он немного похудел, но в целом все так же красив, чёрные брюки и белая рубашка с расстегнутым воротом подчёркивают сухощавую фигуру. Будто бы он только что приехал домой из очередной командировки, сорвал ненавистный галстук и сейчас скажет ей, как и всегда...       - Привет, родная.       Алина резко бледнеет. Да, именно так. Именно этот голос. Эта фраза. Кожа покрывается мурашками. А он смотрит с обезоруживающей нежностью, от которой её тошнит.       - Здравствуй... Дарклинг.       Она не может назвать его имя, только прозвище, что дала ему пресса и следователи, которые вели дело. Но не имя, которое произносила с нежностью, страстью, мягкой иронией. С любовью.       Он чуть подаётся вперед, будто бы хочет разглядеть её подробнее. В уголке губ лукавая насмешка. Алина знает: расплата за дерзость неминуема. Вот сейчас и...       - Здесь душно, Алина, не находишь? - мягкий голос патокой льётся в уши, - сними рубашку, - предлагает.       Да! Вот оно! Алина не сомневалась, что прозвище свое он ей не спустит.       - Ты охренел, Дарклинг? - рычит Николай, застывший у стены. Алина и забыла о его присутствии. Были только она и он. Как и раньше. Только они двое.       Но Николай совершенно зря злится. Нет в словах Дарклинга сексуального подтекста, совсем нет. Он просто слишком хорошо знает Алину Старкову.       - Я просил разговор наедине, - холодно отрезает мужчина.       - А я могу хоть сейчас этот разговор прервать! - огрызается Ланцов.       - Вперед! - фыркает Дарклинг, даже не глядя на Николая, - вам эта встреча нужнее, чем мне.       Алина, тем временем, под неотрывным взором тёмных глаз, спокойно расстегивает перламутровые пуговки, блестящие в свете ламп. Но рубашку снимать не спешит, лишь закатывает белоснежную ткань и разворачивает руки ладонями вверх, открывая шрамы на предплечьях.       Повисает напряжённая тишина. Николай со свистом втягивает воздух. Лицо Дарклинга спокойно, лишь в глазах мелькает что-то, чему Алина не может найти названия.       - Полагаю, что теперь мы можем перейти к делу, - тихо и спокойно говорит Старкова, глядя прямо в красивые глаза, - у нас не так много времени. Что ты можешь сказать об этом маньяке?       Взгляд Дарклинга становится острым, а поза, наоборот, расслабленной. Он откидывается на спинку стула, едва слышно звякает металл на его запястьях. Алина невольно переводит взгляд на его руки. Его красивые руки, которые...       Нет! Проклятье! Желание помотать головой, отгоняя непрошенные мысли так велико, что Алине требуется недюжинное усилие воли, чтобы этого не сделать. К счастью, голос Дарклинга вырывает её из этого морока, куда он же её и столкнул. Как и всегда.       - Как думаешь, Алина, что он делает? - спрашивает мужчина.       - Мстит, - не задумываясь, отвечает Старкова, вскидывая голову.       - Верно, - кивает Дарклинг, - а ещё?       Ещё? Алина чуть щурится, немного хмурится.       - Какой профиль ты бы нарисовала, милая? - мягко продолжает Дарклинг.       Ей его ударить хочется за это обращение. Алина велит себе сосредоточиться на вопросе.       - Белый мужчина, от тридцати до сорока, - начинает медленно, - одинок, не богат, но с хорошо оплачиваемой работой. Однако, вероятно, выходец из бедной семьи. Возможно, стараниями благодетеля учившийся с богатыми детьми, которые были безжалостны к нему ввиду его уязвимого социального положения. Травма настолько сильна, что он до сих пор её не пережил. Скорее всего имел место эпизод унижения. Он убивает тех, кто похож на его мучителей. И...       - Двое? - перебивает её Дарклинг, - их, что же, было только двое? Черноволосый мальчик и светленькая девочка?       Алина кусает губы, приковывая к ним взгляд мужчины, но сейчас ей и дела до этого нет. Взгляд её мечется по светлой комнате, останавливается на затаившем дыхание Ланцове.       - Нет. Стоп, - Алина дёргает рукой, - травма отвержения. Быть может, юношеская любовь. Девочка, выбравшая другого, мучителя, присоединившаяся к тем, кто издевался.       В глаз Дарклинга вспыхивает огонёк, он одобрительно кивает. И на сердце Алины становится теплее.       Она ещё возненавидит себя за это чувство, за то, что его похвала, как и всегда, имеет над ней власть. За то, что забыла на мгновение, кто перед ней.       Мысль её несётся дальше. Что послужило триггером сейчас? Знакомая пара? Схожий случай, который он увидел со стороны? Повторение сценария в его жизни? Или банальная встреча с кем-то из прошлого? Встреча выпускников? Убийства начались в начале лета. Вполне может быть, что встреча с прошлым запустила губительный механизм.       - Все это бесконечно увлекательно, но не будете ли вы столь любезны вернуться к настоящему? - в голосе Ланцова полно и ехидства, и раздражения.       Алина дёргает рукой, безмолвно велит Николаю замолчать. Дарклинг едва заметно улыбается.       Как+почему=кто. Так кто?       - Вы же проверили учителей? Методических работников? Школьных психологов? - дрожащим голосом спрашивает Алина Николая.       - Дворников, разнорабочих, поваров и директоров! - рявкает Ланцов.       Алина смотрит сквозь друга. Анализирует. Мысль её мечется. Пальцы беспокойно сжимаются в кулаки. А потом на неё обрушивается пустота.       - А водителей? - спрашивает тихо, - один автобусный парк может обслуживать несколько школ.       Николай каменеет. Дарклинг удовлетворенно вздыхает. Алину трясёт.       - Возможно, он выпускник одной из школ, - едва слышно добавляет женщина.       Николай что-то шипит сквозь зубы, а потом размашистым шагом направляется к двери. Но тормозит. Бросает на Алину взгляд, в котором вновь мерцает жалость. Старковой ударить его хочется.       - Пять минут, - бросает друг.       Хлопает дверь, отрезая Алину от внешнего мира, оставляя её наедине с монстром.       Женщина медлит, по правде говоря, просто-напросто трусит, но все же разворачивается к Дарклингу.       Он глядит жадно, не отрываясь, скользит взглядом по её лицу, шее, плечам, груди, останавливается на шрамах.       - Могла бы и навестить мужа, - бросает холодно.       - Бывшего! - нервно отвечает Алина.       Дарклинг подаётся вперед. Сверкает улыбка, злая, острая, будто сталь разреза из старых сказок о гришах. Взгляд его остаётся серьёзным, а тон... От тона бегут мурашки по коже, хотя здесь, правда, душно. У Алины внутри все переворачивается, дрожит. Не сиди она - подогнулись бы колени. Женщина знает: Дарклинг страшно злится, что она воспользовалась законом и развелась с ним без его согласия. Взбесился бы, узнав, что она больше не Морозова.       - Я тебя никуда не отпускал, Алина, - тихо говорит он.       Старковой хочется закричать, что он убийца, маньяк, что он гребаный психопат и грандиозный нарцисс! Высказать ему все, что она думает о нем! Рявкнуть, как ненавидит и презирает! Но если она это сделает, то никогда больше не сможет себя уважать.       Алина встаёт, на мгновение дрожащими пальцами вцепляется в стол, что, конечно, не ускользает от внимательного взгляда монстра напротив. Развернувшись и не утруждая себя прощанием, Алина идёт прочь, чувствуя злой взгляд между лопаток.       - Ещё увидимся, родная, - прилетает в спину мягкое.       Алина стискивает зубы. Она узнает Дарклинга. Он всегда оставлял последнее слово за собой. Но. И она больше не та Алина, какой была четыре года назад.       - Нет, - холодно бросает женщина и выходит за дверь.