нормальные люди

Ноги Ибо закидывает на стол, аккурат перед его носом. И подошвой потрепанных жизнью ванс как бы случайно задевает вавилонскую башню из незавершенных отчетов – большая их часть рассыпается по полу. Сяо Чжань прослеживает траекторию их полета и отстраненно думает, как хорошо, что документы подшиты и страницы хотя бы не смешаются в этом воцарившемся хаосе. Было бы по-киношному пафосно, если бы в этот момент, подхваченные гуляющим по пустому офису полицейского участка сквозняком, листы опустились бы на пол не сразу, а после красивых пируэтов. Джинсы, что плотно обнимают длинные ноги Ибо, тоже потрепаны, но по дизайнерской задумке: прорехи, в которых виднеются острые бледные колени, – дань непонятной Сяо Чжаню моде. Сам он носит либо форму, либо классику, даже обычные джинсы – редкость и скорее исключение в его гардеробе, что уж говорить о рваных. Сяо Чжань вздыхает, стягивает с переносицы очки и ладонями потирает лицо. – Упс. Простите, офицер, – ни тени раскаяния в интонациях Ибо, конечно, только насмешка. Сяо Чжань пропускает фальшивые извинения мимо ушей и пытается выглядеть грозным: хмурится, сводит брови к переносице, на скулах играют желваки. Перед ним раскрыт рапорт о нарушении, а рука с зажатой в ней ручкой угрожающе занесена над разлинованной страницей, готовая начать документировать все совершенные Ван Ибо грехи. Это кабинет Сяо Чжаня, и именно он здесь и сейчас хозяин положения, но он все равно ощущает себя так, будто это его застали с поличным на месте преступления. Ибо разглядывает его из-под светлой челки и скалит свои красивые ровные зубы. Сяо Чжань помнит его еще пухлощеким тринадцатилеткой, когда сам только пришел работать в отдел после академии. Ибо почему-то выбрал именно его в качестве своей второй няньки, пока после учебы дожидался отца, чтоб уехать с ним домой. Сяо Чжань не возражал, ему было все равно, а когда выдавалась свободная минута, даже помогал Ибо с уроками. А если был занят, выполняя мелкие архивные поручения, Ибо таскался за ним хвостиком, как приклеенный, и все повторял свое вечное «Чжань-гэ – Чжань-гэ – Чжань-гэ». Пока в пятнадцать его словно не подменили. Сяо Чжань как сейчас помнит тот ужасный день, когда кто-то из новеньких завел закованного в наручники Ибо, «пойманного на горячем», в кабинет. Но Сяо Чжань даже не этому ужаснулся: с лета, проведенного у матери в Лояне, Ибо вытянулся, все его бывшие мягкими черты заострились, а волосы – волосы, отросшие до скул – были вытравлены в белый. Пиздец – первое, о чем подумал тогда Сяо Чжань. Не изменилось в Ибо только его вечное прилипчивое «Чжань-гэ – Чжань-гэ – Чжань-гэ». И это, в общем-то, тоже в какой-то степени был пиздец. Ибо теперь всегда на него действует подобным, совершенно необъяснимым, ужасным, образом. И его острые колени, выглядывающие в прорезях джинс, прямо перед носом Сяо Чжаня, собраться с мыслями и в нормального человека, не помогают. – Убери ноги с моего стола, Ван Ибо, будь так добр. И прекрати выделываться. Это второй раз, когда я ловлю тебя с поличным, разве я могу просто так тебя отпустить? Сиротливо валяющийся на полу рюкзак – вещдок с баллончиками краски – насмехается над Сяо Чжанем красными колпаками крышек. На ладонях Ибо, на его больших жилистых ладонях, свежие следы краски, и даже, сто процентов, запах ацетона с кожи выветрился не до конца. Все улики против. Но Ибо перекатывает во рту мятный леденец – тот изредка звонко стучит о его сомкнутые зубы – и продолжает тянуть губы в улыбке, излучая уверенность: – А если я этого и хочу? Чтоб ты поймал меня, Чжань-гэ? И больше никогда не отпускал. Господи боже. Блядь. Почему ты такой невыносимый, Ван Ибо? Это такая плоская и по-детски непосредственная провокация, но Сяо Чжань каждый раз ведется, как в первый, теряясь. И торопится свою растерянность спрятать за кружкой с давно остывшим кофе: один глоток за одно промедление с его стороны. Горький, невкусный, кофе призван отрезвлять. Кружка с тихим стуком опускается на столешницу. – Ноги, – чеканит он ровно, и, видят боги, это стоит ему огромных усилий над собой. Его просьбе Ибо повинуется очень нехотя, ноги со стола опускаются обратно на пол слишком медленно, под картинное закатывание глаз. В следующую секунду он уже рывком подается вперед, перегибаясь через столешницу и заглядывая Сяо Чжаню в лицо, чтоб сказать доверительным тоном, словно объясняя глуповатому школьнику прописные истины: – В любом случае, гэ, отец все равно не даст завести на меня дело, ты же знаешь. Зачем лишний раз марать бумагу и создавать никому не нужные проблемы? Сяо Чжань возводит глаза к потолку, мажет поверх крашеной макушки, стеллажей с документами за его спиной: лишь бы отгородить себя от пристального внимания. Не то что бы ему было некомфортно, когда Ибо нагло вторгается в его личное пространство, за годы он уже успел к этому привыкнуть. Но иногда, пожалуй, все же да. В одном Ибо прав – что бы он ни делал, отец всегда будет его покрывать, пока это в его силах. Сделает выговор дома, может быть; даже введет некоторые ограничения в воспитательных целях, возможно; но никогда не позволит, чтобы на собственного сына завели дело. Уж точно не руками своего подчиненного. – Твой отец с меня три шкуры спустит, если узнает, что ты опять за старое взялся, а я не доглядел, – Сяо Чжань откладывает ручку в сторону, захлопывает папку и отправляет ее в мусорную корзину. Галстук, повязанный на шее, ощущается удавкой, и после тяжелого дня он позволяет себе немного ослабить узел. Пальцы на автомате тянутся к петлям с пуговицами, чтобы расстегнуть немного и рубашку. Когда вторая пуговица освобождается из петли, он снова возвращает свое внимание Ибо. – Мы ему не расскажем, Чжань-гэ. Ибо следит за ним с такой жадностью, что у Сяо Чжаня пересыхает горло, и он сглатывает вязкую слюну – словно зачарованный, Ибо прослеживает и за движением его кадыка. Он прикусывает губу, на его скулах проступает румянец. – Лучше отвези меня домой, гэгэ, я устал. В первый раз за вечер он сам обрывает зрительный контакт. И в первый раз за вечер рядом с ним Сяо Чжань ощущает себя свободней Ибо.