Мой мальчик

      Будильник настойчиво звенит над ухом, и я чувствую шевеление под боком. Слышу неразборчивое бормотание, в котором и слов толком нет, так, недовольство наступившим слишком рано утром и необходимостью вставать на работу. И ухмыляюсь, сдерживая зевок. У меня-то еще будет время поваляться в кровати, нежась под теплым одеялом, а вот у него — нет.       Но все же не могу отказать себе в удовольствии и открываю глаза, провожая обнаженный силуэт. Чудо как хорош. Хотя горбится, над осанкой надо будет с ним поработать.       Позволяю себе от силы пару минут поваляться и встаю следом. В ванную даже не думаю сунуться, Мэттью надо много времени, чтобы проснуться, и это время ему желательно провести под душем в одиночестве. Иначе я получу в свое распоряжение какое-то мрачное недовольное светом чудище, а не любимого мужчину. Поэтому ноги в тапочки и на кухню. Там от меня сейчас больше толку.       Холодильник, плита, кофемашина. Снова холодильник. Руки выполняют доведенную до автоматизма последовательность, пока я слушаю бормотание дикторов в телевизоре. Омлет, бутерброды и кофе. Нехитрый завтрак, но в принципе сытный. Уж всяко лучше его холостяцких перекусов пару лет назад. Ничего, скоро и до овсянки доберемся.       Под прощальное бульканье кофемашины в проеме появляется Мэтт. Я довольно улыбаюсь, окидывая взглядом его обнаженную, неприкрытую даже полотенцем фигуру.       — Уже из душа? — уточняю и тут же киваю в сторону накрытого стола. — Садись завтракать.       Но прежде чем он успевает сделать шаг, притягиваю к себе за кольцо на ошейнике и властно целую, несильно прикусывая губу.       Его глаза тут же вспыхивают, а по телу пробегают мурашки. Мэттью ведет, взгляд туманится, но к этому моменту я его уже отпускаю и подталкиваю к столу.       — Вперед, иначе ты опоздаешь.       Он кивает и послушно садится за стол, молча принимается за еду. Улыбается порой смущенно, бросая на меня жаркие взгляды. Неожиданное проявление моей власти над ним не остается незаметным. Я буквально кожей чувствую, как в нем все сильнее разгорается предвкушение, желание, страсть. Его очень легко настроить на нужный лад, что весьма кстати, когда мне хочется нагнуть его здесь и сейчас или выпороть без всякого повода. Или наоборот — мешает, когда восхищение им как возлюбленным и нежность к нему переполняют меня, и я делюсь ими без всякого умысла и надежды на продолжение.       Желания ставить его на колени сейчас у меня нет. Но мне нравится его реакция, я упиваюсь его нетерпением и тем, как он сдерживает себя, расстроено поглядывая на часы. Да, дорогой, времени у нас нет и я не дам тебе того, что тебе так хочется. А тебе хочется, еще как хочется. Сложно скрыть такие вещи, как возбуждение, когда согласно нашим правилам ты ходишь дома обнаженным и босым.       — Закончил? — Мэттью кивает и допивает последний глоток кофе. — Отлично, тогда пошли, я хочу перед уходом обновить на тебе надписи.       Глаза снова вспыхивают предвкушением, и он с трудом сдерживает стон. Этот ритуал, довольно невинный по сравнению с нашими практиками и сессиями, нам обоим кажется донельзя интимным и личным. Несмотря на безмятежность самого действия, эмоции в нас зашкаливают.       Мы переходим в гостиную. Мэттью берет косметический лайнер, встает на середину комнаты и протягивает его мне.       — Господин.       В голосе столько подобострастия, еще и в глаза преданно заглядывает. Дышит часто, вена на шее так и пульсирует — он уже мысленно там, внизу, на коленях у моих ног. Поза она не в реальности, она у него в голове. Мы стоим напротив, мы одного роста и смотрим друг другу в глаза. Но Мэтт смотрит на меня снизу вверх, как и подобает. Я улыбаюсь в ответ, беру лайнер и одобрительно похлопываю его по щеке. Хороший мальчик.       — Ну что же, начнем.       Я стараюсь не подавать виду, что и меня не на шутку заводит ситуация. Заводит не столько физически, сколько эмоционально: как энергетический вампир я питаюсь его эмоциями, реакциями тела, его любовью и служением. Его отклик на мои действия завораживает куда больше, чем собственные реакции организма. Ловить кайф не потому, что мне отсасывают и поражают техникой глубокого минета, а потому, что это делает он, Мэттью. Что делает он это, добровольно встав на колени и признавая мою власть над собой. Что он провел кучу времени в интернете, читая про разные техники и способы, как доставить мне удовольствие. Что сам он буквально скулит и дрожит, борется с желанием обхватить свой член рукой и кончить от дурманящего голову ощущения принадлежности.       — Господин?       Голос Мэтта выдергивает меня из мыслей. Недовольно хмурюсь, и он тушуется под взглядом, опускает голову вниз. Впрочем, вины Мэттью здесь нет и он зря склоняет голову. Это я слишком увлекся, углубившись в сравнения и воспоминание. Но ему об этом знать не обязательно.       С громким хлопком снимаю колпачок с лайнера и приступаю к нашему таинству. Провожу пальцами свободной руки по его коже, выбирая, где и что написать на нем. Так, чтобы никто не увидел. Но где бы я ни написал эти надписи, они буду жечь его словно каленым железом, и вольно или невольно он будет о них вспоминать, касаться невзначай. Улыбаюсь, представляя это, и примериваюсь к найденному месту.       Здесь. Едва заметно, все уже почти зажило. Три пары проколов на боку от нашего первого опыта с иголками. Он едва не потерял сознание, не столько от боли, сколько от обилия ощущений и новизны. Как я уже говорил, Мэттью очень быстро настраивается на нужный лад и провалиться туда, еще сильнее вглубь, ему не составляет труда. Да, здесь, над проколами, на боку, под самой линией ребер, я напишу…       ранимый.       А вот и второе место. Совсем рядом. На правой груди под соском. Пара металлических зажимов — частые гости на наших практиках. Мне так нравится, как холодный металл касается разгоряченной кожи, порой уже покрытой испариной. И как цепочка соединяет два зажима между собой, и как она болтается из стороны в сторону, касаясь живота. Или как он ходит за мной, как пес, когда я тяну цепочку на себя. Да, цепь для него отличная вещь, поэтому здесь появляется надпись…       преданный.       Тут тоже будет забавно оставить след. Сажусь на корточки, проводя пальцами по бедру. Приподнимаю ногу Мэттью и примериваюсь черным лайнером ниже колена. След от гречки, на которую я поставил его в углу, подобно ребенку, исчез быстро. Но мне так понравилось, насколько он…       послушный.       Отпускаю ногу и бросаю украдкой взгляд на лицо Мэтта. Сейчас он стоит, а я перед ним на корточках. Но взгляд не изменился, все также смотрит на меня снизу. Ну разве он не прелесть?       Что же. Надо поощрить его. Поднимаюсь и обхожу его, не отрывая пальцев от его кожи. И потому те закономерно переходят на ягодицы. Да, здесь я обязательно оставлю надпись. Я вздыхаю и ласково глажу длинный одиночный след от трости. В одну из недавних порок я не рассчитал силу и ошибся. И этот след, не сходящий так долго и принесший столько боли Мэтту… Для меня он лишнее напоминание о собственной ошибке. Хотя парень простил меня сразу же, я все еще корю себя за промах. Поэтому я оставлю надпись прямо под ним. Спасибо, Мэтт, что ты у меня такой…       понимающий.       Пальцы скользят выше к лопаткам. Сколько раз я видел эту спину перед собой. Сколько раз замахивался плетью и кнутом. Капал воском и ставил длинную дорожку из прищепок. И он все принимал с восторженной покорностью, даже не видя моих намерений. Он отдавал себя в мои руки, отдавал так доверчиво и меж тем замирал в предвкушении новой пытки. Жадный до удовольствия, он с головой ныряет в любую из предложенных мной практик. Будто его кредо. И потому на пояснице новая запись о том, что он…       азартный.       Похлопываю по спине и снова оказываюсь лицом к Мэтту. Улыбаюсь, довольный его реакцией: старательно выполняет дыхательную гимнастику, чтобы справиться с возбуждением. Так и хочется разложить его на ковре и трахнуть до звездочек в глазах. К сожалению, времени у нас не так много. Мэттью еще надо собраться на работу и желательно не опоздать на оную. Но я точно знаю, что сделаю с ним, когда он вернется домой вечером.       Обхватываю запястье пальцами и отвожу руку парня в сторону. Такая нежная бледная кожа. Я хочу увидеть на ней змеиный узор из веревок. Связать ими так плотно и туго, чтобы не мог пошевелиться, не мог вдохнуть без моего разрешения. А потом играть с ним, затягивать или ослаблять узлы, невзначай касаться кожи в просвете веревок. И упиваться его стонами, ведь он у меня безумно…       чувствительный.       Надписей все больше, а времени меньше. В голове еще с десяток вариантов: сексуальный, покорный, верный, честный, добрый… Я готов исписать его тело мелким убористым почерком. И все написанное будет правдой. Но есть одно, что охарактеризовывает Мэттью как нельзя лучше. Одно единственное, всеобъемлющее. Я напишу его здесь, на плече, в опасной близости от ключицы, где ее может заметить случайный взгляд, если расстегнуть верхние пуговицы на рубашке. Оно словно ошейник, который я поглаживаю пальцем. И это слово:       Мой…       И задумавшись на мгновение, с улыбкой дописываю.       …мальчик.       Закрываю косметический лайнер и мягко похлопываю по щеке Мэтта.       — Тебе пора собираться.       Он переводит на меня пустой взгляд, и мне стоит большого труда не претворить в жизнь ту мысль, что недавно проскальзывала в голове. Безумное искушение: подмять под себя податливое тело любимого, заломить ему руки и впиться яростным поцелуем в губы. И Мэтт с радостью ответит, отдастся удовольствию, потому что оно накрыло его с головой. Но нельзя. Нельзя, черт тебя возьми!       — Мэтт! — строго прикрикиваю на него.       Он моргает недоуменно. Еще раз, и еще. И только после этого возвращается в реальность, где его ждет работа и автобус, который отходит от остановки возле дома через десять минут. На лице у него невыносимая мука и даже обида, но не на меня, а на обстоятельства. А еще на собственный стояк, который придется как-то запихнуть в трусы за оставшееся время.       Мэтт чертыхается и уносится в спальню. Но тут же возвращается. Целует меня в щеку, сияя улыбкой. Рука его нежно касается надписи на плече.       — Спасибо, Господин! — и снова убегает собираться.       Я усмехаюсь и устало падаю на диван. Меня тоже немного потряхивает, да и белье давит на точно такой же стояк. В отличие от Мэта я могу разгуливать по дому в чем угодно. Но в основном ограничиваюсь только трусами: климат в квартире настроен так, чтобы Мэттью, который постоянно ходит голым и босым, было комфортно. А мне ходить в чем-то большем, чем белье, довольно жарко.       Через зеркало в коридоре мне видно, как заполошно собирается парень на работу. И черные надписи, пусть темным пятном, я тоже вижу. И ведь ни одного оскорбления, одни только нежности и комплименты. Забавно даже. Со стороны может показаться, а смысл тогда было вообще это писать, даже подрочить не на что?! Ни шлюхи, ни спермоприемника, ни давалки или свободной дырки — ничего из того, что обычно пишут в порно. Или представляют люди, думая о подобной практике с надписями.       Но что мне до них? Это мой мальчик. И только мне решать, что именно писать на нем. Меня возбуждает процесс и то, какие воспоминания пробуждаются во мне, какие ассоциации всплывают из глубин памяти на эти слова. А всплывает не грязь и не пошлость, а Мэттью, безумно красивый. Связанный, выпоротый, покрытый воском, слюной, смазкой. С гудящими от напряжения мышцами, со следами наших игр, с размазанной по коже моей спермой. Да от одних воспоминаний кончить можно!       А вечером, когда я наконец свяжу Мэтта, я непременно расскажу ему смысл каждого слова. В подробностях вспомню о каждом моменте, который был у меня в голове, когда я писал их. Может быть, даже оставлю еще парочку с подробными комментариями. И вот тогда уже кончит Мэтт. Он у меня к таким вещам невероятно чувствителен.       — Ларс, — доносится из коридора. — Ларс!       Ох, вот уже который раз за утро ухожу в себя и Мэтту приходится меня звать. Поднимаюсь с дивана и иду к нему.       Он уже стоит у двери, одетый с иголочки в строгий черный костюм, с рабочим портфелем. Даже успел обуться. И только один шаг отделяет его от того, чтобы ступить через порог.       Я подхожу ближе, осторожно снимаю с него ошейник и кладу на специальную полочку в прихожей. Он будет ждать здесь Мэттью до вечера.       — Удачи! — улыбаюсь.       Мэтт смеется, быстро целует меня в губы и исчезает за дверью.