Мой мальчик

      Щелкаю дверным замком и включаю свет. Тот вспыхивает над зеркалом, пока я привычным движением скидываю рюкзак и куртку, кладу ключи на полку. Оглядываюсь: ошейника на привычном месте нет. Дома. Вон его ботинки, плащ и зонтик. Вернулся и — в ошейник? Обычно именно я застегиваю его на шее Мэтта, но сегодня пришлось отлучиться по работе. А он вернулся, и сразу за ошейник. И ведь не отругать проказника, его желание принадлежать мне, даже когда меня рядом нет, отзывается внутри приятным теплом. Усмехаюсь про себя и негромко зову:       — Мэтт.       В квартире тихо. И темно. Впрочем, шорохи в прихожей давно бы подняли его с места, если он только не спит. Мэтт неизменно встречает меня на пороге. Я не злюсь, что он не вышел. Во-первых, я никогда не требовал от него подобного, это сугубо его желание. Во-вторых, я вернулся поздно, а у него в последнее время трудная и напряженная работа, и домой Мэттью возвращается уставшим. Стараюсь не шуметь и на носочках прохожу в гостиную.       Так и есть. Мэтт, обнаженный, босой, в ошейнике, спит на диване. По его позе заметно, что он ждал до последнего, прежде чем сон сморил его: не то полусидит, не то полулежит, голова неудобно задрана на подлокотник, а одна нога так и осталась стоять на полу. Улыбаюсь, подходя ближе. Осторожно поднимаю оставшуюся ногу, накрываю легким покрывалом. Мэттью начинает ворочаться и хмуриться во сне, и я ласково глажу его по волосам:       — Спи, спи. Время позднее. Спи, мой мальчик.       Парень утихает, вытягивает ноги, устраивается удобнее. Спи, мой хороший, а я пока покупки разберу.       Мне нет нужды будить его, уставшего на работе, поднимать сонного и гнать на разбор моего рюкзака. Нет, разбудить-то его не проблема, только скажи — Мэтт подорвется с места и помчится делать мою жизнь легче и проще, удобнее. Да, он принадлежит мне. Да, моя власть над ним почти безгранична, а его служение мне всегда искреннее и истовое. Но я не изверг и не эгоист. Поставить в холодильник сметану я могу и без него, ванну набрать — тоже. Жил же я без него как-то, руки из нужного места растут. Я не требую от него большего, чем он готов подарить мне. Одно то, что по приходу домой, не дожидаясь меня, он сам надел ошейник, делает счастливым.       Но стоит только принести рюкзак на кухню и неловко загрохотать им, как с дивана слышится шевеление и сонный голос:       — Ларс?       — Я, — отзываюсь, возвращаясь к дивану. — Ну что ты проснулся? Спал бы, устал же.       Мэттью моргает, корчит рожицы, потирает лицо — все пытается бороться со сном. Смотрит на меня, щурясь, пока я сажусь рядом с ним.       — Когда ты вернулся? — зевает.       — Да только вот, переговоры затянулись, не успел тебя предупредить. Потом за материалами съездил, продуктов купил. Пришел, ты спишь. Не стал тебя будить, — улыбнулся, гладя его по щеке собственническим жестом.       Со сна думает он плохо, медленно. Невольно подстраивается под ласку, но видно, что мысли ворочаются в его мозгу неторопливо, неспешно. Ему чтобы проснуться, времени надо много. Смотрит на меня расфокусированным взглядом, шарит им по плечам, лицу, рукам. Потом в его голове наконец что-то щелкает, и он пытается вскочить с дивана.       — Ох, погоди, ты же с работы! Голодный, не раздевался. Продукты! Ларс, я сейчас, — начинает суетиться и путаться ногами в покрывале, которым я его накрыл.       — Лежи, — толкаю его в грудь.       — Но!       — Лежи, кому сказал, — пускаю в голос властных ноток, и Мэтт сразу прекращает барахтаться. — отдыхай. Я сам.       Ложится, натягивает покрывало до носа, смотрит на меня обиженно. А как же — поухаживать за Господином не дал. Я только качаю головой с улыбкой, глажу по волосам и встаю с дивана. Раздеться это, конечно, неплохо, в нашей квартире довольно тепло, и в одежде я скоро запарюсь. Но для этого надо сначала в душ, чтобы не ходить после липким и потным. После душа и усталого дня меня, конечно же, разморит и захочется лечь, притянуть Мэтта под бок, еще лучше — заснуть. А у меня продукты. Поэтому в ванную заглядываю только чтобы помыть руки и ополоснуть лицо.       А по возвращению на кухню застаю Мэтта перед раскрытым холодильником с банкой злополучной сметаны.       — Я кому сказал отдыхать? — недовольно дергаю щекой, отбирая сментану.       — Но Ларс…       — Холодильник — моя вотчина. Отойди, — легонько толкаю в плечо, чтобы не мешался на пути, пока я расставляю все накупленное по полкам. — Холодильник открыт, простудишься еще. Я сказал тебе отдыхать.       — Я не могу так, Ларс, — вздыхает, переминаясь с ноги на ногу. — Не могу, когда ты что-то делаешь, а я лежу. Так не должно быть. В конце концов, я твой…       — Кто мой? — перебиваю прежде, чем он успевает сказать и совершить ошибку.       Мэттью осекается, замирает на мгновение и отводит взгляд. Он знает, как мне претят догмы, что должен и не должен делать раб, нижний, самбиссив, название выбрать по вкусу. Если мне что-то понадобится сейчас или в долгосрочной перспективе, я скажу, попрошу, прикажу. Но все эти жесткие правила, которыми пестрят статьи в интернете, вызывают во мне лишь раздражение или гнев. Мэттью — мой мальчик, и только мне решать, что ему позволено, а что нет. Если он по своему желанию решит порадовать меня, позаботиться о моем комфорте или самочувствии, показать делом и словом свою принадлежность мне, я буду рад. Доминант во мне будет рад. Но эти догмы…       Чужие рабы пусть придерживаются чего хотят, у них для этого свои хозяева есть. А со мной изволь следовать моим предпочтениям. Мэтт в целом согласен, только порой его все же заносит. Начитается всякого, а потом в его голове начинают главенствовать всякие «обязан» и «должен». Не раз он за это был порот, конечно, и все возвращалось на круги своя. Но… Но видимо какая-то часть его до сих пор не может поверить, что бывает по-другому. Что не всегда доминанту требуется послушная вещь без права голоса, обязанная пчелкой шуршать по дому, пока господин блаженно ничего не делает, и безмолвная тень за спиной, когда они выходят в свет.       Мой мальчик строптив, но покорен. С характером, но послушен моей воле. Мне нравится, что он остается сильной личностью, мне нравится его служение, но лишь то, что идет от сердца, по велению души. Оно — самое сладкое. Нет удовольствия в том, чтобы дикого зверя заставили склонить голову, гремя цепью и истязая палкой. Оно в том, чтобы гордый дикий зверь сам пришел к твоим ногам, сам склонил голову, сам лег на спину и подставил горло.       Я вздыхаю. Мэтт стоит рядом, молчит, сопит, бунтуя в душе. Ему хочется продемонстрировать, что он готов здесь и сейчас на все. Но кому это нужно? Мне? Я столько чертовых лет без этого обходился. Я могу и разделяю с ним кучу домашних дел и забот. Я прекрасно справлюсь с покупками из магазина. Ему? Изможденному на работе, уставшему до такой степени, что он уснул в позднее, но все еще довольно детское время, полусонному и зевающему? Уж поверьте, ему это тоже не надо, он бы с удовольствием свинтил в спальню и заснул под одеялом, не дожидаясь меня. Мы не находим времени на себя и свои сексуальные потребности, не успеваем утолить свой голод, чего уж говорить о большем. Но вот те пресловутые «обязан» и «должен» опять воцарились в его голове, и все. Он будет себя ломать и пересиливать, но упорно следовать этим чужим правилам.       А, может, в этом и дело? Я давно не уделял ему внимания как его Господин. Хмыкаю, окидывая Мэтта пристальным взглядом. Да, бунт в его душе не погас, только взгляд на меня поднять боится, чует подвох.       Я закрываю холодильник и складываю руки на груди.       — Кто ты мой? — повторяю вопрос.       Вздыхает и покорно говорит:       — Я твой мальчик, — опускает голову, — Господин.       — Что я тебе сказал делать?       — Лежать. И отдыхать, — голова все ниже и ниже.       — И?       Мэтт сопит, молча разворачивается и идет в гостиную. Ложится на диван, подложив под голову подушку. Прикрывает глаза.       Поздно, мой дорогой, раньше надо было себя хорошо вести.       Я иду следом и толкаю коленкой в бедро, чтобы парень подвинулся. Он недоверчиво и удивленно распахивает глаза и видит мою довольную, в чем-то порочную улыбку. И нервно сглатывает, вздрогнув. Он знает, что сейчас будет. И быстро двигается, позволяя мне сесть.       — Меня надо слушаться, Мэтт, — говорю, кладя руки на его грудь и неспешно поглаживая. — Когда я говорю, надо это выполнять, — я чувствую, как он дрожит под моими ладонями, как быстро бьется его сердце. — Самодеятельность проявлять только тогда, когда это не противоречит моим словам. Разве я не учил тебя этому, Мэттью?       И надавливаю пальцами на болевую точку под ключицами. Парень вскрикивает, непроизвольно дергает руками, стараясь прикрыть место, откуда тело прошило болью, и отстраниться. Он тяжело дышит, кусает губы, хмурится, но смотрит на меня так… О, как он на меня смотрит! Все властное во мне ликует, жажда его внутри меня разгорается все сильнее. Только за такой взгляд, полный возбуждения, страсти, таких яростных, что обжигает, полный истового желания раскрыться и отдать себя, — только за такой взгляд можно его простить и трахнуть. Но это будет ошибкой как по отношению ко мне, так и по отношению к нему. Нам обоим хочется другого. Нам хочется чистой боли, а не секса.       — Наказание, Мэттью, не бывает приятным. Тебе стоит вспомнить все, чему я тебя научил, мой хороший.       Я не останавливаюсь, бесцельно глажу, вспоминая ощущения от прикосновения к его телу. Какова его кожа на ощупь, насколько она теплая, мягкая, грубая, податливая. Мэтт, отошедший от вспышки боли, льнет к ладоням, подставляя плечи, грудь, живот, бедра. Он не противится и не торопит меня. Он тоже вспоминает меня. Несколько минут, а мы уже будто дышим в унисон, сверкаем в темноте шальными глазами и безбашенными улыбками, потому что ждем не дождемся боли. Я, точно маньяк, жаждущий мучения и стонов, он — сошедшая с ума преданная жертва, готовая добровольно положить себя на алтарь.       Из-за долгого перерыва входим в это состояние как-то резко, рывками, но все же погружаемся глубоко, чтобы можно было начать. Я снова повторяю свой маршрут пальцами: шея, плечи, руки, грудь, живот, бедра, но теперь уже иначе, вспоминая и примериваясь к тем местам, которые будут опорными вспышками боли.       На теле человека сотни точек, способных заставить Мэтта кричать и плакать, скулить от боли. Я знаю не больше десятка. Может, — двух. Но еще я знаю все чувствительные точки, наполняющих его изнутри удовольствием и наслаждением. Смешивая все это в единый безумный коктейль, я буду создавать сладкую мелодию его стонов.       Пальцы скользят по шее и ключицам. Карта боли, карта созвездия боли обширна. Эти меридианы и созвездия, понятые мастерами древности, нашли свое призвание в медицине, боевых приемах и пытках, а еще здесь. Они будто созданы, чтобы я мучил тебя, Мэтт.       Я знаю немного. Всего десяток или два точек, которые разбросаны по всему телу. Некоторые недоступны сейчас из-за позы. Некоторые только пальцами, некоторые только с нажимом, некоторые только спецдевайсом, некоторые надо защипнуть. В моем ведении столь мало: важен нажим пальцев, важен угол и глубина погружения. Но я могу и играю с очередностью. С интенсивностью, длительностью.       Ключицы и шея. Опасно нажать не туда, передавить или ошибиться. Но я уверенно надавливая пальцами, вызывая жалобный стон. Пока его охватывает жар, я чувствую вибрацию, словно тело Мэтта — огромный инструмент. Он сжимает зубы, жмурится, часто дышит, выгибается… Я отпускаю и тут же невесомо касаюсь внутренней поверхности руки, где кожа у него чувствительная. Довольно немного пощекотать, и он выплывает из первых волн боли.       Я продолжаю. Грудь, живот. Мне нравится его пресс, пусть и не самый выраженный, но тем не менее. Не отказываю себе в удовольствии провести всей ладонью по нему. Проведи с нажимом, и прямые и косые мышцы живота будут отчетливо прощупываться. Мне же проще. Снова зажимаю точки.       Я, словно первооткрыватель новых созвездий, выстраиваю свой маршрут, покуда Мэтт корчится от боли. Его вселенная полна вспышек, ярких звезд, прямых и четких линий, которые я вычерчиваю пальцами. Там полный мрак, там безмолвная глубина, полная огня и жара.       От точки к точке я неустанно несу за собой страдание, редко перемежая его нежностью. Чувствительные соски ласкаю жестко, грубо, но все же ласкаю так, как Мэтт очень любит: чуть сдавливаю, мягко выкручиваю, нажимаю. Выплывающий из омутов парень стонет совсем иначе, подавая вверх бедрами, до того нравится. А я обламываю удовольствие и продолжаю чертить созвездие, имени… Интересно, каким именем мы назовем его после?       Мэтт все чаще кричит, в глазах слезы. Живот —излюбленное им место, мягкие надавливания или даже поцелуи (я позволяю себе и это) заставляют его хныкать жалобно, просяще, руки так и тянутся вцепиться мне в волосы, лишь бы продлить наслаждение и больше не терпеть боли. Нет, конечно, он любит боль, но такая для него слишком. Иная, она прошивает все его тело, я чувствую, как оно плавится, как сжимается, как пытается увильнуть. И потому в эти мгновения, когда боль отступает, оставляя за собою лишь шлейф ощущений, Мэттью тянется ко мне, жмется и просит. Умоляет! А я давлю точку на бедре и он снова захлебывается криком.       В прямом контакте я ощущаю его как никогда полно и близко. Всякое изменение в темноте я ловлю мгновенно, будь то дыхание, пульс, испарина и зажимы. Зажимы — самое главное. Говорят, космос еще не изведан и не изучен, но для меня он давно открыт и понятен. Ведь Мэтт — моя личная вселенная. И потому скрыть внутренний зажим от меня ему никогда не удастся. Я знаю, что делать, чтобы мой мальчик, истосковавшийся по грубой, властной ласке, отпустил себя и перестал сдерживаться.       Он перестает себя сдерживать тогда, когда я начинаю мучить его на счет. Давлю и считаю: «Раз, два, три… пятнадцать». Переждать вспышку и терпеть долго в неизвестности, не зная, когда отпустит, не зная, насколько хватит. Мэттью ревет белугой, запрокинув назад голову, напрягая шею до вздутых вен.       Мэтт наконец отпускает себя. Внутренний зажим, вызванный голодом боли, голодом подчинения, голодом власти и моих приказов, — все отпускает его. Он и плачет от боли, и умудряется смеяться от счастья, хоть и выглядит это странно и жутко. Лающие звуки между стонами боли и всхлипами. Он цепляется за мои пальцы, пытаясь отвратить невозможное, и сам же убирает руки, цепляясь за подушки, подлокотник дивана, или просто кусая себя за край ладонь.       Когда это происходит, я постепенно начинаю снижать градус. Для него, разгоряченного, распаленного, это происходит незаметно. Но вот я уже больше ласкаю его бока, пах, бедра. Поглаживаю шею, касаюсь пальцами позвонков, провожу по плечам. Вспышки боли не такие интенсивные, мое созвездие почти закончено.       Я не боюсь этими прикосновениями возбудить его. Во-первых, это все же наказание, а во-вторых, не та боль терзала его, чтобы он кончил. Я вознаграждаю Мэтта за его выдержку и постепенно возвращаю назад. До сих пор никто не мог войти в подпространство и вернуться. А он был куда глубже.       Мэтт все еще плачет. Он не сразу понимает, что все закончилось. Фантомные боли заставляют его корчиться и содрогаться, пока я ласково глажу его по взмокшим волосам, утирая слезы с щек. Он тянется ко мне, жалкий, дрожащий, икающий от слез, словно не я был источником и причиной его мучений и страданий. Но правда в том, что внутренняя буря Мэттью превращается в штиль. Умиротворение настигает его душу, пока он рыдает в реальности.       — Ну тише, Мэтт, тише, мой мальчик, — я прижимаю к себе всхлипывающего парня, баюкая в своих объятьях. — Тише, мой хороший. Я здесь, я рядом. Все закончилось, я больше не буду.       Он что-то неразборчиво мычит, опять икает и прижимается крепче, цепляясь за меня как за свое спасение.       Хотя почему как? Я и есть его спасение. Я есть его мир.       Я тоже спокоен и умиротворен внутри. Потребность в нем, его боли и наслаждении, столь долго подавляемая, наконец исполнена. В груди разливается тепло. Я возбужден и взбудоражен, но это не имеет ничего общего с физическим возбуждением. Я хочу держать Мэтта в своих объятьях, успокаивать как маленького ребенка, целовать в висок, гладить по волосам, пока он медленно затихает, положив голову мне на колени.       — Ты как? — спрашиваю спустя минуты тишины.       — Спа… — кашляет, сглатывает комок в горле, облизывает губы. — Спасибо. Спасибо, Господин.       — Будет тебе, будет, — улыбаюсь. — Надо было раньше тебя помучить, быть может, тогда бы ты меня лучше слушался, — хрипло смеюсь.       Мэттью прячет лицо, уткнувшись носом в живот. Футболка на мне порядком промокла от слез, соплей и пота.       — Иди в душ, Мэтт. В душ, а потом спать.       Он не двигается и молчит. Касаюсь его волос.       — Что, даже возражений не будет, возвышенных фраз, что так не должно быть, что ты ляжешь только после меня, а мыться будешь в оставшейся грязной воде ?       Сопит громко, но молчит. Это ему так стыдно, я знаю.       — Нет, Господин. В душ и спать, — говорит наконец. Потом обнимает крепче. — Спасибо, Ларс.       Я улыбаюсь довольно, не спеша прогонять его с колен, хотя сам отправил в душ. И мне, и ему нравится в ночной тишине чувствовать острое единение друг с другом, когда боль помогла смыть наносную шелуху и будничные проблемы. Она, боль, все расставила по своим местам.       Я — его Господин. Он — мой мальчик.