Мой мальчик

      — Мэттью, подойди ко мне.       Я сижу на диване и жду, пока он закончит со своими делами — быть может, это книга или фильм — и явится под мои очи. Минута, и его фигура появляется в дверном проеме. Идет навстречу медленно, с ленцой, чуть сутулясь, с какой-то мукой на лице.       — Ну?       Спрашивает недовольно, склонив голову к плечу. Видимо, я и правда оторвал его от книги, и он хочет побыстрее к ней вернуться, а не стоять передо мной навытяжку.       — Сядь, — указываю кивком головы на ковер перед собой.       — Ларс, ты же знаешь, что… — начинает давний разговор.       — Знаю, — соглашаюсь и повторно киваю на пол. — Сядь, — добавляю больше строгих нот в голос.       Мэтт закусывает губу, лицо отражает страдание. Не от необходимости подчиняться моим приказам, а от того, что сейчас ему кажется, что он не способен ответить мне в полной мере. Отдаться всецело, как прежде, нырнуть с головой в омут, захлебнуться в стонах под плетью, свернуться в клубок у моих ног и, главное, искренне благодарить. Он сам себе кажется послушной, но бездушной куклой, у которой в груди все выжжено.       Невозможность дать эмоциональный отклик в сессии изводит его сильнее самого жестокого наказания. Мэтт ругает себя, причиняет себе боль, царапая руки короткими ногтями до крови, плачет от обреченности, уткнувшись в мои ладони ночью, думая, что я сплю. Просит прощения и проклинает себя. И все из-за внутреннего истощения и того, что стоит ему встать на колени передо мной, и он не чувствует прежнего трепета, в животе не сжимается ничего от предвкушения, а губы не улыбаются лукаво и проказливо, глаза не сверкают от удовольствия. Я прикажу — он сделает, но в этом не будет ничего личного, ничего острого, интимного между нами. Таинство моего владения и его подчинения сменится обыденностью, механическим подобием.       Я вижу его страдание, мне и самому тошно смотреть, как мучается мой мальчик и корит себя почем зря, пытаясь отыскать в душе хоть каплю эмоций. Я не давлю на него, не мучаю и не заставляю, терпеливо жду. А еще лечу. Так, как считаю нужным и необходимым.       Потому что Мэттью — мой мальчик. И только мне ведомы самые страшные тайны его души.       Он садится, обнимает колени руками, смотрит на меня снизу вверх. Передергивает плечами от моего пристального взгляда и опускает голову вниз, пряча лицо.       — Ближе, Мэтт. Достаточно. А теперь посмотри на меня.       Парень сжимает пальцами колени до белых костяшек. Я слышу, как пару раз он резко выдыхает. Не тороплю, даю время собраться с духом.       Наконец он поднимает голову, заглядывает в глаза. В его собственных — сомнение, страдание, вина за собственную никчемность и в то же время мольба: «Сделай меня своим, заставь чувствовать, верни меня прежнего!». Улыбаюсь в ответ нежно.       — Ты же знаешь, что я сейчас никакой, — тихо шепчет с надрывом в голосе. — Ларс, я…       Недоуменно приподнимаю бровь, и он замолкает на полуслове.       — Г-господин.       Слова даются с трудом, застревают в горле, но он делает усилие и все же произносит их. Правильно, мой мальчик, сейчас я твой Господин, сфокусируйся на этом. А не на том, чего ты якобы не можешь.       Я киваю одобряюще, прикрывая на мгновение глаза.       — Господин, я, — снова начинает Мэтт.       — Ноги шире, разведи колени в стороны, руками обопрись по бокам.       Он послушно выполняет мои приказы, горько при этом вздыхая. Заглядывает в глаза, будто спрашивает: "и, что дальше?"       Я усмехаюсь, упираясь локтями в колени, и склоняюсь ниже, чтобы не упустить ни одной эмоции на его лице.       — А теперь — дрочи.       Глаза вспыхивают так ярко. Раздражение, гнев, злость. Обида. Мэтт не выдерживает, взмахивает рукой:       — Ларс! Ты меня не слышишь?! Я не могу, не могу я!       Пощечина обжигает мою — руку, его — щеку. Голова Мэтта качнулась, отворачивая от меня лицо. Видна только быстро краснеющая кожа. Мы оба застываем, не двигаясь.       Мэтт наконец возвращается в исходное положение. Смотрит исподлобья яростно, губы готовы вот-вот искривиться в злой усмешке.       — Господин, — а в голосе яда столько, подумать только!       Да. Этого я и ждал. Моего мальчика, дикого, необузданного зверя, каким я его повстречал. Этот зверь и по сей день внутри Мэтта, неприрученный силой, решивший стать моим по своей воле. И сейчас я его разозлил.       Донельзя довольный, не скрывающий этого, повторяю:       — Дрочи.       — Гель?       Хмыкаю и плюю ему на живот.       — Обойдешься. Давай.       Мэтт дергает щекой, но слушается. Проводит ладонью по животу, собирая мою слюну, и спускает руку ниже, обхватывает ею невозбужденный член.       Он мог бы все прекратить. Сказать одно из стоп-слов, подходящих по случаю, или обойтись без них, аргументированно отказав мне. Встать и вернуться к книге, от которой я его отвлек, и сюжет которой, наверное, безумно интересный. И ему бы за это ничего не было. Возможно. Отругал бы его, быть может, запретил чтение на неделю или же погнал в тренажерный зал — для профилактики и сохранения статуса-кво.       Но Мэтт остался. Смотреть зверем, сидеть передо мной на полу с разведенными широко ногами, уязвимым, оплеванным, с горящей от пощечины щекой — он остался.       Я сломил его волю, заставил выполнять то, на что он, казалось, психологически не был способен долгое время. И все потому, что я знаю, что надо моему мальчику.       Мэттью сейчас тяжело самому войти в состояние неволи, настроиться. Ему не хватает моральных сил на повседневные дела, не то что на БДСМ. Его либидо буквально мертво. Он нерешительно трогает ошейник пальцами, застывает около меня, готовый вот-вот о чем-то попросить, но в итоге не говорит ничего и грустно вздыхает. А если предлагать буду я, то Мэтт будет смотреть преданными глазами, полными непролитых слез. Он даже не может хотеть, не говоря о чем-то большем, и неосторожное движение с моей стороны может его убить.       Но я знаю лекарство от этой тяжкой болезни. Не торопить и ждать, ждать долго, чтобы в один момент переломить, утянуть за собой, несмотря на все сопротивление, несогласие и обстоятельства. Дать приказ, принудить и наслаждаться огнем в его глазах, самому искреннему отклику и видеть благодарность за это. А после укутать в плед, поцеловать в висок и снова ждать.       Ведь оно того стоит, это долгое ожидание.       Мэтт смотрит в глаза, взгляда не отводит и резко водит рукой по члену. Возбуждения еще нет, пока нет, однако это ненадолго. Останавливается, не глядя, плюет вниз, пытаясь попасть на ладонь. Хотя со стороны кажется, будто целится он четко в меня. Раз, другой, промахивается, но попадает в итоге и растирает по члену, комментируя мне с ухмылкой:       — Влаги не хватает.       И без предупреждения получает снова пощечину, симметричную первой.       — Забыл добавить «Господин», Мэттью.       — Как скажете, — и издевательски тянет, — Господи-и-ин.       У нас не улыбки, у нас оскалы. Ехидные, едкие, злые. Между нами буквально искры от напряжения. Хлюпающие звуки от мастурбации, его хриплое дыхание, хотя, кажется, он вот-вот зарычит на меня.       И теперь скажите мне, что я не прав. Скажите, что нельзя принудить к сексу и получить обоюдное удовольствие. Скажите, что насилие породит лишь насилие, и это только ухудшит состояние Мэттью. Скажите, и я соглашусь, но только не сегодня и не сейчас. Потому что это лечит моего мальчика.       Дыхание Мэтта учащается, и слышится первый стон. Я отвешиваю ему новую пощечину, а затем с другой стороны еще одну. И парень только ускоряет темп, приоткрыв губы и облизнув их. Щеки у него алеют, глаза подозрительно блестят, а он выгибается навстречу и поджимает пальцы на ногах.       — Темп сбавь, разошелся, — бросаю ему.       — Как скажете, Господин, — огрызается недовольно.       Его тело лоснится от пота, а все мышцы в напряжении. Отводя взгляд от лица, я вижу, как они проступают на руках и животе, как становятся заметнее на бедрах. Член у Мэтта стоит от возбуждения, он с трудом сдерживается, чтобы не ускорить движение руки. Красная налитая головка медленно скрывается в кулаке и так же медленно появляется вновь.       — Ты посмел мне перечить, мой мальчик, — щурюсь, поднимая взгляд к его лицу.       — Я извинюсь, Господин.       Вопросительно приподнимаю бровь.       — Извинишься? Но не сейчас?       — Нет, Господин, — тянет губы в улыбке и тут же закусывает нижнюю, вздрогнув всем телом и закатив глаза. — После.       Он будто напрашивается. И даже не будто, а именно и напрашивается. В глазах так и читается: ударь еще раз, я упал, я провалился, так сделай же это со мной, пока я живой, пока чувствую. И я не отказываю ему в этом, поскольку все происходящее сейчас изначально для него и задумывалось.       Я мог бы прожить и дальше, кутая его в свою любовь, довольствуясь тем малым, что он способен дать: хождения дома голым и в ошейнике, бытовая забота и долгие сидения на полу у моих ног вечерами. Но мне больно слышать его злые крики в запертой ванной, ночные слезы и просьбы мольбы у кровати. Это нужно сейчас не мне, а ему: почувствовать себя живым и удостовериться, что все, что ему так дорого в наших тематических отношениях еще существует.       Что я — его Господин, а он — мой мальчик.       Я безжалостно хлещу его по щекам так, что его голова безжизненно мотается из стороны в сторону. Мэтт самовольно ускоряется, быстро двигая рукой по члену, дергает тазом, стонет или рычит — не разобрать.       Мое сознание сужается до одной точке, где в фокусе — Мэттью. Мне мало его. Я упиваюсь его реакцией, дышу его болью и сорванным голосом, буквально склоняюсь все ниже и ниже, пытаясь уловить аромат его возбуждения. Я хочу видеть его глаза и, перестав бить по щекам, дергаю его за шею ближе ко мне, заглядываю в них.       Они бешенные. Его колотит от возбуждения и ощущений, и зрачки такие расширенные, что подозрения, будто он принимает наркотики, можно было бы посчитать вескими и обоснованными. Взгляд мечется по моему лицу, ищет что-то, но в итоге остается расфокусированным. Щеки у Мэтта красные, от них пышет жаром, по губам и подбородку видны тонкие ниточки слюны. Рот искривлен в какой-то гримасе, и слышатся стоны-рыки.       Я смотрю на него и не могу налюбоваться. Необузданный, дикий. В нем ощущается такая энергия и жизнь, что диву даешься, как все это уживается в моем мальчике. И так он в этом прекрасен, что я непроизвольно выдыхаю:       — Кончай.       Он будто и не слышит меня. Зажимается весь, а я притягиваю его к себе ближе за шею и грубо целую-кусаю в губы, ловя стон, пока Мэтт содрогается в конвульсиях оргазма.       Спустя мгновение он обмякает. Я разрываю поцелуй, придерживаю ладонями голову, заглядываю в лицо. Он дышит загнанно, часто. У него проясняется взгляд, и зрачки сужаются. Моргает и теперь наконец видит меня.       — Как ты, мой мальчик?       Смотрит на меня потерянно, переводит взгляд ниже. Он испачкал себе живот, несколько капель упали мне на ноги. Мэтт растерянно убирает руку от пока еще возбужденного члена, неверяще растирает сперму по коже. Снова поднимает взгляд на меня.       — Господин? Я… Я не понимаю, — шипит тут же от жжения в щеках, перепачканными пальцами касается их. — Не понимаю, — повторяет рассеянно.       — Тише, мой хороший, ты сейчас себе все так уделаешь, — улыбаюсь нежно, слизывая языком следы спермы.       Щеки у него от моих пощечин такие горячие.       — Господин? Ларс?       Я опускаюсь на пол, притягиваю Мэттью, укладывая его голову на грудь к себе. Только мгновение назад дикий зверь в нем рычал и бесновался, огрызался на приказы, но выполнял их, и вот опять в моих объятьях расстерянный и потерянный мальчик, жмущийся ко мне и ищущий во мне спасения и ответа.       — Да?       — Я смог? Неужели я смог?       — Конечно, смог. Как ты можешь в себе сомневаться, — смеюсь тихо, гладя его по волосам.       Чувствую, как он снова касается щек и разглядывает руки.       — Смог. Наконец-то смог, — шепчет и утыкается носом в плечо, мелко дрожа. — Спасибо, спасибо! Ларс, спасибо! Господин, Ларс, Ларс, спасибо тебе!       Я обнимаю его крепче, глажу по спине, пока он неразборчиво, сбиваясь с одного на другое, шепчет мне слова благодарности и то всхлипывает от переизбытка распирающих его чувств, то счастливо смеется.       Всего на несколько минут он снова стал моим мальчиком, а я — его Господином. Но и этого мгновения хватит, чтобы выдержать все невзгоды и переждать его «зиму».