Темные истории

Вы — голос внутри головы шизофреника, пытающийся убедить их, что вы не галлюцинация.

      — Что для вас реальность? — сидящий напротив мужчина мало вселяет доверие, но хорошо поставленный голос и мягкая интонация так или иначе пытаются переубедить Лизу в том, что довериться — единственный вариант из всех возможных.       Я с этим не согласна. Вышагиваю по слегка выцветшему линолеуму, периодически останавливаясь возле небольшого стеллажа с книгами. Пособия, многочисленные методики — дрянь.       Ничего путного этот мужик не скажет, не надейся.       Заткнись, — звучит в ответ. Я подцепляю один из корешков, но тут же останавливаюсь, ловя её недовольный взгляд.       А ты заставь, — проговариваю по буквам и усмехаюсь.       Лиза впивается пальцами в кожаную обивку подлокотников. Сжала губы в тонкую линию и пытается выровнять дыхание — вытеснение меня силой мысли выходит на слабую тройку, но я ценю её старания.       — В том-то и дело, что я не знаю, потому что не чувствую, когда происходящее действительно является реальностью.       Врешь, — подхватываю следом, двинувшись в сторону второго кресла, где восседает психиатр — седовласый, с крупными чертами и морщинистым, как чертов изюм, лицом.       Мужчина задумчиво кивает и взглядом возвращается к потрепанному блокноту. Я пытаюсь заглянуть в его содержимое, но он с легкостью кладет на исписанный лист руку, закинув одну ногу на другую. Будто знает, что я тут и всеми способами пытается скрыть от меня свои писюльки. Как же наивно и глупо — мы ведь знаем, что он ничем не поможет. Ну, я уж точно знаю — сложно припомнить сколько сеансов пережила бедная Лиза и сколько их еще будет.       Вряд ли она понимает простую истину: я — не галлюцинация, не воображение больного разума. Я вполне реальна, как солнце за грязным окном клиники, как струящийся летний ветер сквозь форточку, как эти дурацкие грамоты в натертых до блеска рамках. Но она все время ищет способ избавиться; все время борется с остальными своими демонами, будто игнорируя мой зов наперебой с совестью — такая практика утомляет. Но сдавать позиции совсем не по мне, потому на очередную реплику я отвечаю ей вполне спокойно и даже ни разу не обиженно:       Думаешь, излечишь меня, и все закончится?       Я же сказала — заткнись!       Заставить меня замолчать — сомнительная затея, потому что я как никто другой люблю поговорить. И Лиза — не исключение, только сейчас упорно пытается молчать, разрываясь между тем, чтобы сознаться или скрыть меня от этого мира. Жаль, что она считает меня очередным дефектом, с которым нужно так или иначе разобраться.       И до чего же эта борьба утомительна, серьезно.       — Хорошо. Часто ли вы видите её?       — С детства. Молли постоянно твердит, что она — реальная, настоящая.       — Но вы же понимаете, что её нет? — вновь интересуется мужчина.       Скажи ему. Но в этот раз правду.       — Я… — запнулась, опустила голову, зажмурилась.       Рука машинально касается русых волос и оглаживает мягкие пряди — тремор виден невооруженным взглядом, как и попытка не смотреть в мою сторону, чтобы лишний раз не раздражаться еще сильнее. Но я точно знаю (и чувствую, что до смешного), что она слишком волнуется, боится, а еще понимает, что я — это она.       Я левое, Лиза — правое, и других делений быть просто не может. Исчезну я — исчезнет она, реальность не будет такой яркой, не будет калейдоскопом кружится перед глазами, окончательно потеряет смысл и твердое плечо, в котором нуждается. Все проще, чем кажется, просто Лиза сопротивляется. Думает, что это изменит её жизнь, поможет стать нормальной. Правильной.       Но загвоздка в том, что я и есть нормальность.       — Елизавета?       — Можно воды? — дрожащим голосом просит она. Мужчина кивает.       Я лениво наблюдаю за каждым из движений. Скучно до чертиков. С чего бы вообще сидеть здесь и разглагольствовать? Неужели Лиза и правда думает, что этот мужик — крёстная фея, что спасает каждого пришедшего?       Все его грамоты — туфта, записи в блокнотах — перевод бумаги, а попытка вытянуть правду — бессмысленно потраченное время. Невозможно излечить то, что здорово. Невозможно склеить то, что уже склеено.       У неё дрожат руки, пьет взахлеб, будто не пила целую вечность. Бедняжка, нельзя же так волноваться. Мне же больно, как не поймет.       Давай уйдем, — прошу я и касаюсь её плеча. Лиза переводит на меня взгляд, смотрит долго и изучающе, но через мгновение начинает мотать головой.       Прекрати, — просит. Нет, молит. Повторяет как мантру, будто надеясь, что поможет. Это начинает выводить из себя.       Мне не хочется злиться, только не на неё.       — Вы видите её сейчас?       Лиза осторожно кивает. Мужчина забирает стакан.       — Но Молли здесь нет, Елизавета, — проговаривает он. Я оборачиваюсь, вглядываясь в его лицо.       Он врет, — вторю я. — Он — один из тех, кто не верит тебе. Никогда не поверит. Но я верю. Слышишь?       Она закрывает глаза, впивается пальцами в кожу головы.       Просто прекрати это. Пускай они все замолкнут! — дрожащим голосом произносит Лиза. Я цепляюсь за её запястья, пытаясь обратить на себя внимание. Но она не реагирует — лишь обнимает себя за плечи, обессиленно упираясь головой в собственные колени. Реальность дрожит почти так же, как её дыхание, что сбивается и кажется чересчур тяжелым — почти удушливым.       Впрочем, галлюцинации для нас — явление довольно частое, так что нельзя сказать точно — действительно ли мы сейчас в той самой реальности, в которой находимся, или снова заперты средь больничной палаты, а взыгравшееся воображение всего лишь немного пытается успокоить переполненный эмоциями мозг.       — Молли — это ложная галлюцинация, вызванная расстройством вашей психики, — доносится позади. — Таким образом вы пытаетесь защититься от опасности окружающего мира. Но я — не опасность. Я хочу вам помочь. Вы должны попытаться помочь мне. Говорите. Не пытайтесь разговаривать с ней. Она старается запутать вас, показать, что реальность — ложная. И пока вы ей верите — это действительно становится таковым. Вы перестали пить таблетки, которые выдают наши сотрудники, Елизавета. Потому все настолько запущено.       Лиза молчит. Я вижу, как дрожат её плечи, обтянутые тугой белой робой, с какой силой она закусывает пухлую губу, стараясь вытеснить меня из своего сознания. Это почти больно и почти ранит, ведь другие голоса, что противно витают вокруг её сгорбившейся фигуры на кушетке, вновь перебивают мои отчаянные попытки донести до нее свои мысли. Но я не намерена уходить, как и не намерена сдаваться.       Я — реальность. Реальность, без которой останется пустота.       Лиза боится пустоты. Больше чем смерти, больше, чем чего-либо на свете. Пустота — одиночество. А одиночества страшится каждый, кто хоть раз сумел потерять все, что имел.       Но я заполняю пустоту и одиночество.       Поэтому у него не получится.