Музыкальная школа

Весна медленно и нехотя вступала в свои права. Каждый год серые улицы их безликого города напоминали болота из грязи и мусора, что неизменно появлялся после таяния снега. Световой день увеличивался, и солнце пригревало как-то неуверенно, нежно. Мягкими лучами заливало лицо, но определенно не спасало от удручающих пейзажей. Рита хмурилась от напряжения, расчётливо переставляла ноги с одного деревянного настила на другой. Гнилые мокрые доски уже не были способны и на скрип— молча прогибались под чужим весом, словно издевались:" Не бойся, наступай. Посмотрим, падут ли смертью храбрых твои новые ботинки" Кое-где уровень воды превышал высоту настила и Рита шлепала по луже, с безысходностью понимая, что ноги начинают мокнуть. На улице было мерзко и паршиво, но Рита ощущала себя также последние полмесяца, так что значения этому не придавала. Механически проживала каждый день, не замечая течение времени в рутине, но и не пропадала в мрачных мыслях— сил на это не оставалось. Время неизменно продолжало свой ход, и Рита слепо следовала ему, не ощущая ни радости, ни грусти. Из жизни вырвали некую важную часть, отсутствие которой пульсировало тупой болью в сердце. Рита часто сминала одежду в районе груди, словно искала очаг своей душевной боли. Но боль была в голове, в сердце, в желудке, который постоянно крутило от переживаний, в человеке, что бросил её. Боль была в забытом на тумбочке чужом потертом кольце, в словах, что так и не были сказаны. В общем чате, в котором не появилось ни одного нового сообщения. Рита не думала о Полине, потому что в этом не было необходимости — Полина была везде. В людях с похожей походкой, в теперь ненавистном " Миндале", в музыке. Она в ужасе оглядывалась и не видела будущего, пока в настоящем вокруг была только боль, а в прошлом— горькая ностальгия. От мыслей было невозможно убежать, потому что оставалось слишком много вопросов, на которые не находилось ответов. Полина ушла, без объяснений и прощаний, и больше не выходила на связь. Не поднимала трубку и не отвечала на сообщения. Гордости Полине было не занимать. Она призналась Рите в своих чувствах, а её замешательство явно расценила как немой отказ. Рита хотела бы повести себя как-то иначе в той ситуации, но, задумываясь, понимала, что по-другому просто не смогла бы. Влюбленность— это замечательно, желанно и нежно, и именно это ощущала Рита, пока об этом не пришлось говорить вслух. Она влюбилась в подругу—звучало как начало заведомо идиотского анекдота. И эти чувства пугали. В ней изначально не было злости к такого рода отношениях— она накапливалась с годами против её воли. Совсем неосознанно и незаметно, когда слышала презрительное фырканье матери на американские сериалы, где хотя бы мельком упоминалась влюбленность двух людей одного пола. Когда шутки в классе про геев неизменно заканчивались дракой за гаражами. Впервые ей пришлось задуматься об этом взросло и осмысленно, но ничего путного в голову не приходило. Но мысль, как сильно она хочет снова быть с Полиной, была правильной и сама собой разумеющейся. Одно это осознание расставляло все по своим местам. Но все мысли и действия не имели смысла, если начинала обижаться не Рита, а Полина. По натуре своей она была добродушной и свойской, но в обиде она становилась надменной, холодной, неприступной. К ней невозможно было найти подход в таком состоянии, но Полина была отходчивой. Это происходило максимум на протяжении дня- другого, но теперь ситуация была иная и Рита была в тотальном игноре больше двух недель. Под конец года совместных занятий вроде ансамбля или сольфеджио, где они пересекались, становилось все меньше, но даже когда их ставили, Полина не изменяла себе— прогуливала. Не всегда, конечно, исключение из школы ей не улыбалось, но довольно часто, чтобы Рита успевала начать тосковать даже по её силуэту на задней парте. Поговорить не было ни возможности, ни смысла. Лина приходила только на диктанты, сдавала самая первая и испарялась, едва прозвучит звонок. Когда Рите получалось её застать, Полина лишь отмахивались равнодушным "не сейчас" и уходила, не желая ничего слышать. Руки опускались. То, что произошло у Риты в комнате, было не изменить, но можно было бы всё прояснить и извиниться, но было это возможно только при условии, что Полина сама это захочет. Не было у Риты той твердости в характере, как у той же Полины, и она не могла просто взять девушку за руку и заставить себя слушать. Она этого не умела и не хотела. Да и что бы она сказала? "Ты мне нравишься, но встречаться мы не можем. Это неправильно." "Давай дружить, как раньше, будто ничего не было?" Всё это казалось бредом. Рита надела наушники и включила музыку. Этот плейлист для нее составила Полина. * — Это никуда не годится,— Рита вздрогнула и отняла руки от клавиш, как от кипятка. Сцепила пальцы в замок и бессильно уронила на колени, не поднимая голову на учительницу. — Да, извините,— девушка виновато поджала губы. Кристина Валерьевна, её классный руководитель и по совместительству учитель по специальности, имела привычку ходить от стены до стены комнаты, слушая игру учеников. С каждой новой попыткой Риты движения её становились более нервными, а стук каблуков, пусть и приглушённый линолеумом, действовал на нервы. — Что у тебя случилось? Руки как деревянные!— женщина схватила Риту за руку, несильно потрясла ею в воздухе. Девушка проследила за движением своей безвольной конечности, сжала в слабый кулак. Ей бы впору разозлиться на учительницу, отдернуть руку, но Кристина Валерьевна нравилась ей, как человек, и она просто переживала за экзамен Риты. Да и не было на возмущение ни сил, ни желания.— Ты заболела? Дома что-то произошло? — Нет. Думаю, нет,— Рита помотал головой, приосанилась, готовая к новой попытке. За сегодняшний день это было пятое усилие сыграть часть произведения, которое будет на экзамене. Пальцы действительно не слушались, сбивались с темпа, а ноты расплывались перед глазами. То ли моральная усталость говорила в ней, то ли банальная незаинтересованность. — В школе нагружают, дома? Давай позвоню твоей маме, скажу, что тебе нужен отдых,— женщина положила ладони на Ритины напряжённые плечи, разминая. — Нет,— Рита резко вскинулась, но быстро взяла себя в руки. В памяти ещё было свежо воспоминание о ссоре с матерью из-за последнего звонка классной.— Ну что вы, в самом деле? Мне же не десять лет. Я сама могу решать свои проблемы, и мама на это никак не повлияет. Лукавила, конечно. Звонки от учителей всегда побеждали маму к активному исправлению ситуации, и Рита со стыдом ощущала себя как неразумный ребёнок. Она давно не была маленькой, но всё-таки ещё не совсем взрослой, о чем ей неустанно напоминали. С матерью пересекаться не хотелось. Интуитивно Рита понимала, что в их с Полиной ссоре мама сыграла не последнюю роль, но оснований и доказательств этому не было. Просто видела что-то кроме заботы в её назойливой опеке, в участившихся без повода звонках, в пристальном взгляде при встрече. Маме все также приходилось разъезжать в командировки, но желанного уединения это не приносило — у нее появились лишние пары глаз в виде управляющей дома и соседки, что могли наведаться с поводом и без. Рита беспомощно сидела в коконе контроля и непонимания, и она перестала как-либо бороться. Рядом больше не было Лины, ради которой хотелось нарушать правила. Которая открывала в ней подавленную уверенность, дерзость. Теперь Рита снова была одна против всего мира и юношеский максимализм подсказывал, что это борьба протяженностью в целую жизнь. Кристина Валерьевна пожевала нижнюю губу. Она была довольно ветреной женщиной, доброй и беззлобной, и дети в основном любили её за простой характер. Но иногда её взгляд становился проницательным и тяжёлым, и в такие моменты Рите казалось, что видят её насквозь. Женщина села рядом с фортепиано, внимательно заглянула Рите в лицо, сузив глаза. Рита неловко посмотрела в ответ, но через секунду вперила взгляд в двуцветные клавиши. Душевные разговоры ей были не нужны. Не сейчас. Не с учителем. — Ты сама на себя не похожа,— Рита была наслышана о возможной нереализованной мечте Кристины Валерьевны быть психологом, поэтому тяжело вздохнула, невольно став её очередной жертвой.— Вижу, что и с Полиной вы не общаетесь. Ты из-за этого расстроена? — Я не расстроена,— возразила Рита, но глаз не подняла. Расстроена она была. Мягко выражаясь. Но показывать свою уязвленность и изнывающую душу было ниже того достоинства, что в ней оставалось— всё-таки очевидная зависимость от другого человека никогда не была чем-то здоровым. Особенно когда речь шла о двух подругах, дружба которых длилась несерьёзных пару месяцев. — Иногда,— Кристина Валерьевна понизила голос, деловито сложив руки на груди,— нам приходится делать выбор в пользу того, что правильно, отказываясь от того, что желанно. Понимаешь? Рита неопределенно повела плечом. Ей было не до пафосных речей, которые ничуть не помогали. Полина в её жизни была и правильной, и желанной. Неправильным в этой ситуации оставалось только то, что всем почему-то было до этого дело— что Карине, что маме, что той же Кристине Валерьевне. — Ты злишься, что я позвонила твоей маме насчёт Полины? Нахмурившись, Рита посмотрела на учительницу. Значит, в том злополучном телефонном разговоре речь шла про конкретного человека— про Полину. Догадки, что Кристина Валерьевна не использовала имён, не оправдались. Мама знала про Полину и все равно пустила её в их квартиру. — Рита, я же это не со зла. Я знаю, кто такая Полина, и я не хотела, чтобы ты пошла по её стопам. В тот вечер Лина пошла относить кружки. Рита засиделась в телефоне, а когда вышла, на кухне стояла только мама. Они были там вдвоем. — Вы это не со зла,— задумчиво повторила Рита, которая уже не следила за нитью разговора. В голове лихорадочно проносились события, сопоставлялись факты и словно заново рушился целый мир. Что такого могла сделать мама, что даже Полина, независимая и самоуверенная, теперь избегала её? Предложила что-то взамен? Пригрозила? Рита подскочила со стула. Посмотрела на время в телефоне и нервно стала собирать вещи. Если поторопиться, можно успеть застать Лину в гардеробе— выучить её расписание получилось совершенно неосознанно. Кристина Валерьевна молча наблюдала за ней, изогнув бровь. —Извините,— Рита прижала ладонь к груди, ещё раз посмотрела на время— из-за волнения она переставала верить своим глазам,— я вспомнила об одном важном деле. Вы отпустите меня пораньше? — Надеюсь, у тебя все будет хорошо,— кивнула учительница, поднявшись со своего места. Она аккуратно опустила крышку фортепиано и собрала в ровную стопку ноты. Рита выбежала из кабинета и понеслась вниз по лестнице, пропуская ступеньку или две. Если дело было только в том, что сказала мама, то с души падал тяжёлый камень и зарождалась надежда. Когда им вдвоем были страшны запреты? Музыкальная школа, где их чаще всего могли видеть, подходила к концу. Впереди было лето и свобода от учебы, от музыки и контроля. Да, их ждало поступление, но Лина не строила планов, которые бы выходили за пределы их города, а Рите просто не оставляли вариантов. Они могут быть вместе, и никто об этом не узнает и не помешает. Пусть и было это нелепо— прятаться, будучи взрослыми людьми, что имели право выбора. В гардеробе было пусто. По крайней мере, светлой Полининой куртки, в которой она ходила практически девять месяцев в году, на привычном месте не было. Рита долго сверлила взглядом чужие вещи, поражаясь самой себе: неужели правда рассчитывала её здесь встретить? Какой был шанс, что это случится? Она могла уйти раньше. Могла не прийти вовсе. Могла не сдавать куртку. На всякий случай она посмотрела по сторонам, ещё на что-то надеясь. Коридор был пуст— даром что почти восемь вечера. Рита поправила сумку на плече, тихо ругаясь под нос, и пошла в туалет, который был в дальней части здания. По прямому назначению он давно не использовался, но полюбился старшеклассникам как альтернатива курилки. Учителя, конечно, гоняли тех, кто попадался, но все равно тут и там можно было найти заначки. В туалете не шла вода и не работало электричество, но света заходящего солнца, что пробивался сквозь мутные окна, хватало. Рита медленно открыла дверь, поморщилась от едкого запаха дыма— кто-то совсем недавно побывал тут. Пройдясь взглядом по треснувшей раковине, Рита наклонилась и пошарила рукой за сифоном, провела пальцами по пыльной поверхности. Желанной пачки не оказалось. Видимо, и здесь Лина напоминала о себе. Или же её забрал кто-то другой. — Твою мать,— Рита тихо зашипела сквозь зубы и подняла глаза, встретившись с собой взглядом в зеркале. Потрёпанная, бледная. Она нервно пригладила волосы ладонью, часто поморгала, смахивая непрошенные слезы. Как глупо все получалось. Рита развернулась и открыла дверь, едва не сбив с ног человека за ней. Она тихо ойкнула и сразу же отшатнулась, когда на нее со злобой посмотрели два светло-карих глаза. Полина стояла перед ней впервые за долгое время так близко. Рита сделала шаг вперёд, не отрывая от нее взгляда, схватила за рукава свитера, словно ожидая её побега. Лина смотрела с какой-то грустью и смирением, и точно не собиралась уходить. — Искала?— Полина подняла руку, насколько ей это позволила Рита, и повертела пачкой сигарет. С губ сорвался нервный смех. Рита подалась вперёд, обнимая подругу за плечи, и по телу разливалось неясное тепло от понимания, что её больше не оттолкнут, что они обязательно со всем разберутся, а впереди их ждёт только хорошее. Полина обняла в ответ. Уткнулась носом ей в шею, вдыхая знакомый запах. — Она сказала, что тебе будет плохо, если я не уйду из вашей жизни,— у Полины в голосе было отчаяние, и Рита прижалась к ней ближе, зажмурившись. Она чувствовала себя героем тупой мелодрамы, хотя от своей матери чего-то такого и ожидала.— Я не могу больше делать вид, что тебя не существует. — Теперь всё хорошо,— Рита положила ладонь на светлую макушку Полины, потрепала короткие пряди. Будто и не было тех недель недосказанности и боли, что разделяли их. Лина отстранилась, и они вместе зашли в туалет, устроившись на старом облупившемся подоконнике. Свет закатного солнца окрасил белые стены в оранжево-розовый цвет. Рассказ Полины был скомканным и быстрым. Сигареты истлевали одна за другой, и Рите впервые было безразлично, провоняет её одежда дымом или нет. Она следила за беспокойным лицом Полины, за пальцами, на которых не хватало одного кольца. На ногтях выделялся облупившийся черный лак. Они тихо переговаривались, вздрагивая от каждого шороха за дверью. Долго целовались, когда подходящих слов нежности не оставалось. Рита хотела корить себя за такое поведение, хотела бить себя по щекам, чтобы избавиться от этого странного сновидения. Но прикосновения Лины были реальны, как и все проблемы, что сваливались на них все эти месяцы. В конце концов, только они оставались друг у друга— кто не предает, кто ценит, кто любит. — Надо сваливать отсюда,— Полинин голос был тихий и осевший. Они надолго замолчали, когда закончились сигареты, и просто смотрели в окно, утопая в своих мыслях. Рита посмотрела на нее, сонно и влюбленно, и какое-то время думала над ответом. — Кажется, школа закроется в десять. Ещё есть около получаса. — В столицу. Давай поступим вместе в Москву. Рита поджала губы. Улыбнулась, как если бы ребенок сказал ей о своем желании поскорее увидеть Деда Мороза. Полина подсела ближе. Глаза у нее загорелись, и она затараторила, положив руки Рите на колени: — Послушай, это же вполне реально. Я узнавала насчёт института культуры. У тебя будет хороший аттестат, и с вступительными экзаменами мы справимся. Я подтяну свои отметки. Поступим на факультет исскуств вместе,— Лина перевела дыхание, посмотрела телефон, будто с чем-то сверяясь,— нам выделят общежитие. Можно подрабатывать. Будем жить вместе, и никто нам не указ. Рита слушала молча. Предложение было внезапным, но очевидно не спонтанным, потому что Полина явно подготовилась. Рита чувствовала, как энтузиазм разгорается в ней. Обрести независимость, самостоятельно жить вдали от дома— звучало как самая её смелая мечта, в которой даже самому себе страшно признаваться. Она заглянула в глаза Лины, полные надежды и стремления, и решила по крайней мере попробовать. — Разговор с мамой будет сложный,— хихикнула Рита, будучи как никогда близкой к правде. Она ещё не догадывалась, что сегодня ночью ей придется уйти из дома, чтобы начать изменять свою жизнь и учиться быть взрослой. Полина улыбнулась ей, и Рита засмотрелась на бледные веснушки на её лице. Рядом с ней ей хотелось сворачивать горы, и она сжала чужую ладонь, желая быть как можно ближе.