let me breathe

Зима. Тихая, вязкая, мертвенно спокойная. Словно кладбище. Словно могильная плита. Словно цветы на его могиле. Таббо, Тоби, его солнечный мальчик, такой лёгкий, такой свободный. Таббо умер. Так глупо, Господи, так глупо так глупо так глупо так глупо. Все ведь было так хорошо. Огни слепят. Маска затрудняет дыхание, руки вспотели от плотных перчаток. Но оно того стоило. — Марк! Он зовёт его по-имени. И так уютно, легко на душе, радость разливается в груди теплым молоком. — Тоби! Так по-домашнему, словно они виделись каждый день, касались друг друга так нежно каждый день, и обнимались, крепко-крепко, что дыхание лишний раз перехватывало — тоже каждый день. И словно все так и должно быть, и все на своих местах. Они идут по парку, сворачивают в кафе для цветущих, не отпуская руки. А потом идут домой и долго не отходят друг от друга, разговаривают, обнимаются, пробуют друг-друга, стараются отгадать и запомнить вкус и каждое прикосновение, каждый вдох, чтобы утром ничего не забылось. И сидят так тесно, и лежат прижавшись друг к другу, словно каждая новая секунда разлуки расцарапает тело и душу. А потом цветы начали уходить. Больно, очень больно. Ванна залита кровью, раковина, пол, даже стена умудрилась попасть под раздачу. Пух всё ещё остался в углу, он извинялся так много раз, и так много раз получал в ответ вымученную улыбку. Они любили и страдали от этой любви вместе. Ветки начали медленно усыхать, заново разрывая кожу. Соцветия — снова соцветия — застревают в горле, перед глазами плывет, но он готов терпеть. Потому что ему тоже больно. Стебли не так яростно режут плоть, и цветы не такие большие, но пух — возможно даже страшнее. Его одуванчики выпустили пух, и он был везде. В горле, в лёгких, выходил через рот и через нос, заставлял кашлять через кровь и слезы. Но он справлялся. А потом приступ настиг слишком быстро и он не справился. — Срок был слишком поздний, и на фоне слабых лёгких приступы были гораздо сложнее. Буду честен с вами, к этому времени у него не было шансов. Ярко-красные розы выглядывают из-за уха. Нахрен медицину. Если бы он был хоть немного смелее, если бы он сразу обо всем сказал, если бы они смогли чуть раньше, если бы если бы если бы если бы. Потолок серый. Свет за окном серый. Серый снег падает на серых людей. Думать все сложнее. Лежать на полу — просто, и Марк лежит так уже пару дней. Его цветок не терял времени зря и уже во всю исследовал комнату. У него вроде странное таблеточное название, и цветочки такие фиолетово-белые… Мысли перекатываются. Память медленно затухает, да и вспоминать нечего, разве что те несколько дней с ним, но вспоминать его — тоже больно. Марк больше не произносит это имя. Оно уже разбилось, зачем тревожить осколки попусту? Разум способен только на что-то простое: лианы — красивые, дышать — больно, любить — невыносимо, вспоминать — грустно и сложно. Если бы Марку — тому Марку, который ещё существовал месяц, два назад — показали этого Марка — с пустыми глазами, лианами по всему телу, болью, от которой хотелось кричать, разрывая связки — тот Марк не узнал бы себя. Взгляд упал на фотографию. Красивый мальчик в венке, с бабочкой на этом венке, у него растаяло мороженое, но он, кажется, не обращает внимания. Лицо такое знакомое, но Марк не может вспомнить, и по щекам текут горячие слезы, прерываемые кашлем с такой же горячей кровью. Все, чего хочет Марк — чтобы в этот момент мальчик с фотографии был рядом. Марк не помнит, что натворил, но он, кажется, сделал этому мальчику что-то плохое. Он его простит?