Последняя строка
6 мая 2021 г., 19:41
Полицейские затолкали последнего бандита в экипаж, наскоро перевязав ему ногу. Один из обезвреженных Штольманом преступников уже очнулся и теперь полулежал на сиденье, держась за голову и время от времени поскуливая. Второй так и не пришёл в сознание, но дышал. Его констебли транспортировали в больницу и приставили к палате охрану. Яков разговаривал с господином Эжени, уточняя последние детали и периодически поглядывая на Аню и Гастона.
Когда Штольман вошёл в комнату, где обнаружил мальчика и раненого лиходея, Гастон наконец вышел из ступора, поглядел на него и сказал:
— Они её обидеть хотели! Я из подвала вылез и не дал. Этот вот, — мальчик кивнул в сторону мужчины, — меня поймать хотел, да я юркий! Утёк от него. Он догнал, схватил за шкирку. Ну, я думаю, сейчас меня убьёт и её потом. Я нож вытащил и в ногу ткнул ему, там где башмак заканчивается. Он заорал, меня выпустил, за ступню взялся!
Ребенок не переставал трястись, губы у него посинели, зрачки сузились. Штольман понял, что он сейчас либо отключится, либо его вырвет. Такое случалось от нервного перенапряжения. Яков снова стиснул зубы — он опоздал. Опоздал на бесконечность, хотя она и измерялась минутами! Из-за того, что он пришёл поздно, этому маленькому человечку пришлось найти в себе то место, где хранится способность переступить через себя и попытаться навредить другому живому существу или даже убить его! Конечно, мужчине рано или поздно приходится с этим сталкиваться, но не в семь же лет! Душа ещё неокрепшая, хрупкая, нежная — детская!
Штольман не успел ничего предпринять. Бандит сбоку немного прочухался и попытался встать. Яков безо всякого сожаления опустил кончик трости прямо на место, в которое попал нож Гастона. Мужчина взвыл и свернулся в клубок. Удар сверху милосердно выключил вокруг него свет. Штольман подошёл к ребенку, опустился перед ним на корточки и, глядя прямо ему в глаза, проговорил:
— Не смотри туда, смотри на меня! Ты всё сделал правильно! Слышишь?!
Его голос пробился сквозь какое-то непрерывное жужжание в ушах Гастона. Во взгляде мужчины, устремлённом на него, не было осуждения, или страха, или ещё чего-то пугающего — только спокойствие и уверенность. Мальчик вдруг понял, что всё закончилось, что он сумел поступить, как надо, и что теперь всё будет хорошо.
Штольман вывел Гастона на улицу и вернулся за женой. В доме уже сновали подъехавшие полицейские во главе с Этьеном Эжени. Увидев Аню, Штольман, кажется, испугался сильнее, чем когда ехал сюда на бой с неприятелем. Она уже перестала плакать, только всхлипывала и икала. Женщина не делала попыток встать, взгляд её потух и, казалось, её вообще не волнует, что происходит вокруг неё. Яков опустился рядом с ней на пол, обнял, поднял. Анна послушно встала, руки у неё были как ледышки.
— Аня! — осторожно позвал Штольман, так и не дождавшись никакой реакции.
Жена его подняла голову, поймала его взгляд, губы её скривились, и она снова разрыдалась, тычась в него припухшими губами.
И вот теперь Штольман смотрел на Аню и Гастона, которые сидели на скамейке около ворот. Разнять их сейчас не представлялось возможным. Как только они увидели друг друга во дворе, то тотчас же обнялись и вот уже полчаса сидели, не двигаясь, и ожидая, пока Яков завершит дела. Штольман же был как на иголках. Что-то случилось с его Аней. Он это нутром чувствовал! Будто что-то в ней умерло. Она уже не плакала, краснота сошла с её лица, она даже улыбалась Гастону и что-то ему говорила, но Яков видел, что это уже не та женщина, которую в обед он оставил у дома.
Испугалась? Нет, не то! Испуг у неё есть, но уже немного разошёлся, тем более после того, как она увидела, что с мальчиком всё в порядке. Шок от увиденного? Возможно, но опять не получается. Его жена не робкого десятка, два бандита без сознания точно бы её не выбили из колеи! С ребёнком что-то? Штольмана пробил холодный пот. Нет, Аня бы не смогла так спокойно сидеть и разговаривать с Гастоном! Нет, нет! С их малышом всё хорошо! Что же произошло?
Поехали домой. Гастон немного пришёл в себя и теперь его прорвало — он не мог перестать говорить о случившемся. Штольман, который недавно прочитал статью о сравнительно молодой медицинской науке психологии, знал, что пережившим нервное потрясение необходимо позволить выплеснуть из себя эмоции, иначе это может вылиться в душевную травму или продолжительную болезнь. Поэтому Яков дал ребенку проговорить всё много раз, особенно зацикливаясь на особо страшных моментах. Гораздо больше его беспокоила Аня. Она так ничего и не произнесла, только держалась за его руку, ни на секунду не отпуская.
Дома их встретили перепуганные донельзя, выпившие весь запас пустырника — и шартрёза — кухарка, горничная и Пётр Иванович. Женщины плакали, Миронов мужественно сдерживал весь этот потоп. Всех многократно облобызали, обняли и, наконец, разошлись. Мари и мадам Агнес забрали Гастона — откармливать, отпаивать и отогревать. Пётр Иванович видел, что Якову и Ане нужно побыть вдвоём, поэтому тоже пошёл на кухню. Аня, не смотря на мужа, разделась, и так же молча поднялась наверх. Штольман уже готов был кричать, умолять или неизвестно что сделать — лишь бы она перестала его так пугать.
Дверь за ними захлопнулась. Аня вдруг развернулась к нему, вцепилась в плечи и затараторила:
— Яшенька, миленький, вот поверь мне! Я не хотела! Я не подумала! Я сама не понимаю… Я обещала! А тебе опять больно! Прости меня! Прости!
Анна уткнулась ему в грудь и в который раз за сегодня зарыдала.
Так вот в чём дело! Облегчение, навалившееся на него, казалось, можно было пощупать, таким реальным оно было. Его дорогая и любимая Анечка, оказывается, в полной мере осознала, что могло с ней случиться, и поняла, как её решение отразилось на нём самом. А после, вероятнее всего, стала думать про все предыдущие случаи. Вот она и замкнулась на том, что снова нарушила свои собственные заветы и причинила ему страдания.
Боже, сколько она за сегодня плакала! Срочно нужно с этим заканчивать! Себе вредит и малышу! Яков бесконечно нежно и терпеливо вытирал её слёзы и уговаривал успокоиться. Аня замолкла, и Штольман усадил её на диванчик около окна, сам сел рядом и привлёк жену к себе.
— Анечка, родная моя! Послушай, что я тебе хочу сказать! За время нашего с тобой знакомства очень много раз ты выводила меня из себя, подвергая себя опасности просто так. Иногда на стенку лезть хотелось, когда я думал, что вместо того, чтобы прийти ко мне или просто в полицию, ты сама шла на передовую. Я понимаю, что сам во многом виноват, отталкивая тебя, но всё же!
Яков остановился. Аня во все глаза смотрела на него, не отрываясь. Штольман усмехнулся и провел пальцем по её щеке.
— Много раз я злился и не мог найти места от того, что ничего не могу сделать, что я не понимаю тебя, что я бессилен. Но не сегодня. Сегодня ты, конечно, меня страшно напугала. И попала в крайне опасную ситуацию. Но я понимаю, что тебя на это толкнуло. Это не безрассудство, не желание влезть в расследование. Ты просто среагировала на всё как женщина, как мать. Это было сильнее тебя. Я это понимаю, поверь! Я был напуган, и сейчас ещё боюсь, но ты здесь ни при чём! Я не говорю, что ты сделала всё правильно! Нет! Но ты дала мне знать, что случилось! И я смог прийти вовремя! Аня, не мучай себя больше, прошу тебя! Это плохо для тебя и для малыша.
Аня села к нему ещё ближе.
— Яшенька! Я вообще больше из дома не выйду. Только с тобой. Обещаю!
Что ещё за дела? Его жизнерадостная Анечка, запертая дома и выходящая только под конвоем? Как же её сегодня затронуло, если она сама это предложила!
— Нет, радость моя! Это всё совершенно лишнее! Просто прошу тебя, сначала ты идёшь ко мне, мы вместе всё решим.
Его жена кивнула и спрятала лицо в его плечо. Она чувствовала себя виноватой, хоть Яков на неё и не ругался. Она будет очень стараться, чтобы её семья была в безопасности. А Штольман обнимал свою дорогую Анечку и думал, что придётся сделать очень многое, чтобы она пришла в норму. Этим он и займётся!
***
Прошло две недели. Жизнь постепенно входила в ритм. Семейство Видалей было арестовано и под свидетельством наёмников и тяжестью улик созналось в преступлении. Доктор, вызванный в участок, показал, что диагностировал у Грегуара Потье смертельное заболевание, жить ему оставалось пару месяцев, не более. Тот переосмыслил свою жизнь и стал хвататься за любые ниточки, которые могут продлить его фамилию в веках. Нашёл сына, начал готовить бумаги о его признании, написал завещание. Единственное, что он сделал неправильно — сказал о своих планах родне. За это и поплатился. Деньги затмили в их глазах всё, не погнушались они даже душегубством. Теперь их участь была предрешена — суд и казнь. Пресса раздула невероятнейшую шумиху вокруг этого дела. На счастье полиции преступников уже поймали, поэтому чиновьичьи головы не пострадали от всех казней египетских, обрушившихся на них от общественности. Штольман стоял насмерть, но не разрешил впутать сюда Гастона. Его имя и личность должны остаться неприкосновенными, иначе жизнь его превратится в кошмар. Якову удалось добиться своего. Министр, с которым был лично знаком Поль Мартен, помог с оформлением документов. Мальчик стал называться Гастон Потье и теперь обладал состоянием, способным обеспечить тысячу таких Гастонов и их детей вместе с ними. Мальчик по этому поводу впал в такую истерику, что всем обитателям дома на улице Ришард пришлось по очереди его успокаивать. Он миллионер? Он сын того мёртвого богача, в чьём доме от барахла дышать нечем! Не будет он так жить! Не надо ему ничего! Гастону было страшно! Он ничего не желал! Что деньги дали этому смешному толстому человеку на портрете? Его убили, вот и весь сказ! Ребёнок не мог воспринимать его как своего отца. Его настоящий родитель оказался трусом, он не хотел его знать, он вспомнил его только тогда, когда сам испугался смерти! Да зачем ему его деньги? Родственники по отцу и того хлеще — заради золота им человека убить — раз плюнуть! Упаси Боже от таких родичей! Мать его умерла, он и не знал её никогда, поэтому только легкое сожаление кольнуло один раз и всё! Только старика Клавье стало ещё жальче. Оказывается, это дед его родной! Он хоть и по-своему, но любил его. Даже иногда сахар кусками покупал, когда домой шёл! Значит же, не совсем Гастон был ему в тягость! В общем, кровная родня его оказалась таковой, что хотелось в голос выть или никогда бы их не знать! А его заставляют жить по их законам и правилам! Не бывать этому! Штольману потребовалось много терпения, чтобы шаг за шагом объяснить мальчику всё как есть, чтобы рассказать, каким состоянием он теперь обладает, и что его ждёт. Аня со своей стороны отогревала Гастона, не давая ему впасть в уныние и поддерживая в час тоски и отчаяния. Постепенно понимание того, что он получит прекрасное образование, что сможет выбрать любую профессию и жить где хочет, прочно поселилось в душе ребёнка. Он, наконец, понял, что даже в таком постыдном деле есть свои преимущества. Учиться разным наукам и иметь возможность тратить деньги на помощь другим — достойная судьба! Единственное, что вновь перевернуло всё с ног на голову, стало известие о том, что ему придётся покинуть дом Штольманов, потому что Яков и его жена не были гражданами Франции и не занимали высокой ступени в дворянском укладе. Следовательно, опекунами их назначить не могут. Гастон отказывался есть и плохо спал — не нужно ему ничего, пусть себе забирают свои деньги, ему и так хорошо! Пусть с родными по крови ничего не вышло, так хоть настоящих. человеческих не забирайте! У Штольмана сердце кровью обливалось — что-то нужно было думать! Помог Пётр Иванович. На фоне популярности своих духов и вновь разросшегося состояния он свёл многие знакомства с представителями кабинета министров. И вот, все формальности улажены — Яков Платонович Штольман и Анна Викторовна Штольман стали законными опекунами малолетнего Гастона Потье до достижения им возраста совершеннолетия. Там, конечно, конечно, действовали разные ограничения в плане распоряжения финансами, и государство имело право пользоваться процентами с определённой суммы, но главное было не это: Гастон остался жить в доме Ани и её мужа. Гастон всю свою жизнь — а прожил он долго — не забывал, что эти люди дали ему выбор и позволили решить, как он хочет жить дальше. Никогда! Даже когда он вырос и стал полицейским следователем. Даже когда женился и завёл троих детей! Когда дослужился до самого префекта Парижа! Когда на деньги своего отца открывал и содержал приюты для детей, школы и училища! Никогда он не забывал о двух людях, которые изменили его жизнь и позволили ему стать лучше, чем он есть на самом деле!
